Колыбель тишины

— 2017 год, июнь

Каждый раз, когда она молит о спасении, она получает его — в форме порой неожиданной. Она может получить всё, чего пожелает, она может обрести любое сокровище, любым даром любоваться — если сама о том попросит. Её молчание — это её выбор. Личный и ненавистный. Она закусывает губу и натягивает тонкие перчатки, гасящие звуки. Она прячется от самой себя, чтобы больше никого не ранить. Стёкла разлетались вдребезги. С ними вдребезги разлеталась и сама Настя. Она никогда не хотела быть кому-то помехой. Она чувствует собственную слабость так же ясно, как собственное отчаяние; погружается с головой и зажимает рот ладонями, когда сердце рвётся из груди, когда хочется кричать, кричать, кричать, до боли в лёгких, до севшего голоса, лишь бы хоть кто-нибудь услышал. Берёт трубку и говорит дяде, что с ней всё хорошо. Закрывает глаза и сползает вниз по стене. Михаил звонит и разговаривает с ней, отправляет ей подарки. Он никогда не приезжает, на вопрос о причине честно признаётся: «Не жалуют меня твои родители, Настюш». Да, мать действительно его на дух не переносит, а поддерживаемую с ним связь порицает усиленно. Настя слабая и не может сопротивляться давлению, но за дядю хватается, как за последнюю соломинку, и с таким жаром в глазах доказывает, что он ей необходим, что родители впервые сдаются и позволяют ей поддерживать отношения. Дядя не приезжает, но остаётся единственным человеком, которому до Насти в этом мире есть дело. С другой стороны, хорошо, что он её не видит — он спросил бы про перчатки. Перед родителями отмазалась, в школе пришлось повозиться, но со временем все привыкли. Настя по ночам стягивает ткань и боится даже вдохнуть. Она не хочет нести разрушение. Она не хочет доламываться. Она не хочет никого беспокоить. Ей всё равно, кто её родители, что с её наследством, что с её авторитетом. Настя учится идеально, потому что на остальное у неё нет желания. Играет на фортепиано. Слушает голос далёкого-далёкого Михаила и с потерянностью думает, что не сможет никогда его посвятить в свою боль. Настя не хочет, чтобы он тревожился. Её голос — её дело, её беда. Нельзя никого вмешивать. Настя сворачивается клубочком на кровати и дышит на костяшки — тихо-тихо, чтобы не будить свою страшную силу. Дни сливаются в серую череду. Она лжёт, глядя в глаза родителям, а с дорогим близким просто не может быть честной. Настя сама должна сражаться. Она не может полагаться на кого-то ещё. Поэтому переезда в Авельск она не только ждёт, но и боится. Ещё и когда светловолосый парень — это не дядя, но она не уточняет — со странным именем Роан открыто заявляет, что знает, кто она такая; Настя боится, честное слово. Если она закричит, наверняка мир взорвётся. Будет хаос. Настя хаоса опасается. Настя сбегает, потом Дмитрий, потом… Она всё же возвращается. Она склоняет голову, когда с ней разговаривают, и не смотрит в глаза этим людям. Они знают, и они могут ей помочь. Проблема лишь в том, что она не позволит им помочь. Вечером Роан уходит, а они остаются на кухне с Антоном, и Антон — красивый парень, которого она ещё немножко стесняется — долго смотрит на неё, ровно и бесстрастно, а затем садится напротив. — Я такой же, как ты, — говорит он размеренно, и каждое слово весомостью касается обнажённого волнения. — Не бойся. — Его глаза красновато-винного оттенка, они мерцают. — Я защищу тебя. Но, когда он чуть вытягивает руку, Настя вздрагивает: — Не прикасайся! — Почему? — он хмурится, и ей отчего-то становится больно, как будто она ударила кого-то ей совершенно открытого, пусть они и знакомы без году неделя. «Потому что я раню тебя, — хочется ей закричать. — Так же, как и всех. Я не хочу причинять вам вред. Я не хочу вас беспокоить. Не прикасайся ко мне!» Он не такой же. Он не знает, каково это — вечно молчать. Настя опускает взгляд: ей всё-таки стыдно. Но и поделать она ничего не может; она решила идти навстречу риску одна, она не хочет вмешивать других, тем более тех, кто к ней добр. Это только её битва. Это только её война.