За кромкой пространства и времени

      Первым в оживающее сознание вкрадчиво проникает душистое амбре свежеиспечённого хлеба, жареного бекона и кофе. Неясное бормотание мягко, словно вата, врезается в барабанные перепонки, и Шинтаро коротко, обрывком замечает, что имеется необходимость выключить радио.       В сомнамбулическом состоянии, будто ведомый кем-то, он поднялся и, наугад голой ступнёй по ледяному необогреваемому полу нашарив любимые пушистые тапочки и окунув в них ноги, пошаркал на запах.       Незнакомый голос в голове продолжает что-то нашёптывать; он тише скрипа тормозов и шороха птичьих крыльев, и Мидорима не слышит — чувствует в нём едва уловимую улыбку, напоминающую укус дикой лисицы. Тогда он просит сестру выключить, наконец, телевизор, потому что его шум мешает сконцентрироваться на завтраке, но та лишь недоумённо на него смотрит и пожимает плечами.       Она говорит, что телевизор не включался со вчерашнего утра, когда он смотрел ежедневный гороскоп и прогноз погоды и, как бы украдкой-между-слов, замечает, что скоро передача начнётся, поэтому она его всё же включит. *       Когда голос не затихает и в школе, Мидорима начинает подозревать, что это чья-то неудачная и затянувшаяся шутка. Вдобавок «Оха Аса» сообщает, что Раки сегодня, 13 декабря, в рейтинге знаков зодиака на десятом месте из двенадцати возможных, а талисман дня — цветок камелии — до начала школьного будня ему добыть не удаётся, но пропускать уроки он всё же не рискует, заранее зная, что ничем хорошим это не обернётся.       День оказывается хуже некуда. Впервые за всю свою обозримую сознательную жизнь Шинтаро с треском заваливает тестовую работу по химии, японской истории и биологии, и даже карандаш удачи, изобретённый лично Мидоримой и всегда выручавший в затруднительной ситуации, не спасает. После, когда Шинтаро, скрепя сердце, с уязвлённым чувством собственного достоинства протискивается сквозь толпу учащихся к автомату с напитками, чтобы купить Сируко, неизвестная невнимательная особа проливает на его идеально выстиранную и отутюженную форму газировку.       Последней каплей становится сокрушительный провал на тренировке, когда он спотыкается на ровном месте и… не попадает в кольцо.       На мгновение на площадке возникает оглушительная тишина, и стены под её давлением сжимаются, и её ледяные пальцы застывают на шее, перехватывая вдох. Никто не смеётся, но лучше бы уж смеялись, потому как эти ошеломлённые взгляды совершенно, совершенно точно невыносимы.       И Шинтаро срывается. Он, кипя от сдерживаемой в течение дня ярости, пинает ни в чём не повинный мяч и, стиснув кулаки от досады, с опущенной головой, словно враз отяжелевшей, покидает спортзал. Его провожают всё те же изумлённые взоры товарищей, но никто не смеет остановить.       Поток чужеродных слов в голове на мгновение затихает, а потом Мидорима отчётливо различает отрывистое: «Кто это?» Но лишь трясёт головой, выгоняя голос вон, мысленно умоляя его заткнуться наконец. *       Синоптики обещают ясный солнечный день, но из всего становится ясно, что надвигается тайфун, а значит, путь домой заказан.       Мидорима клянётся поотрывать лживым синоптикам головы, а ещё в его душу извивающейся змеёй закрадывается тихая, но лютая ненависть. *       Вязкий и текучий, словно илистая река, голос не исчезает ни через месяц, ни через полгода. То монотонный, то мелодичный, то безучастный, то взволнованный — он каждый раз бывает разным, но всё больше и больше Шинтаро вслушивался в его магнетический тембр, пока не привык к нему окончательно.       Время вокруг Мидоримы сужается до плавных изгибов интонаций призрачного голоса, смешанные чувства застывают, как гипс, и разлетаются на тысячи крошечных осколков; и день за днём его фаланги, словно часовой механизм, вколачивает секунды в клавиши. Шинтаро сидит под насмешливым взглядом рассудка, ощущая на себе гипсовые крошки странного тепла, словно остатки развалившегося ортопедического воротника.       И он раз за разом игнорирует их. Он не верит, что подобное может быть правдой.       Он, Мидорима Шинтаро, не может влюбиться в незнакомый назойливый голос, однажды возникший в его воспалённом разуме и не пожелавший убраться восвояси. Наверное, он сходит с ума, потому что это никак не может оказаться правдой. *       Мидорима боится признаться кому бы то ни было, что слышит этот голос. Сначала он не желает признаться даже самому себе, что голос и впрямь настоящий, живой, что он — не галлюцинация. И Шинтаро перерывает весь интернет в поисках хоть какой-нибудь зацепки, объясняющей природу голоса. Он ищет и ищет долго и скрупулёзно, и, когда глаза начинают слипаться от долгой работы за компьютером, он находит.       Не объяснение, но совет от какого-то анонимного пользователя.       — Попытаться наладить контакт, чтобы понять, кому принадлежит голос… — свистящим шёпотом повторил парень. — Проанализировать.       Во-первых, голос мужской; не тенор, но и не бас, скорее баритон.       Во-вторых, принадлежит, вероятнее всего, молодому человеку.       Осталось только решиться, заставить себя погрузиться в чистое безумие и начать светскую беседу с зарождающейся шизофренией.       Мидорима коротко и надрывно вдыхает, наполняя лёгкие свежим влажным запахом озона, доносящимся из приоткрытого окна вместе с ветром, шевелящим бордовые шторы; прерывисто выдыхает. Волнение комком сворачивается поперёк горла и трескуче воет. Шинтаро старается сосредоточиться и не думать.       Дождь хлещет по окнам, словно кто-то пригоршнями швыряет в них песок. Капли дорожками стекают по ставням и стёклам, оседают на подоконник, незримо проникая в уют человеческого жилища.       Мидорима закрывает глаза и представляет, как дождь заполняет город, как прежде яркие цвета тускнеют и становятся серыми, словно застиранное платье; как темнеет асфальт и сыреют стены зданий, спешат прохожие, укрытые пёстрыми зонтиками — скользящие по морской глади лодки. В чертогах их разума гуляет призрак весёлой и шумной вечеринки в винном погребке, и на него расходуются целые килограммы, нет, центнеры интеллекта. Остаток их соображения уничтожается алкоголем.       Шинтаро вдумчиво приоткрывает веки и спокойнее и как можно вежливее проговаривает мысленно:       «Здравствуй».       Чужеродный голос оглушительно замолкает на секунду, а потом задаёт вновь самый логичный вопрос:       «Кто ты?»       В этот момент Мидорима понимает, что это — не какой-то там голос, а живой человек, настоящий человек. И для него Шинтаро тоже неясный и непонятный голос.       Мидориме становится стыдно. Получается, этот человек на протяжении всего этого промежутка времени «до» знал всё, что мелькало у него в мыслях. Успокоило лишь осознание следующего факта: они, как ни посмотри, на равных, ведь, пускай неосознанное, но вторжение в чужое личное пространство было двусторонним, обоюдным.       Почему-то Шинтаро странно болезненно взбудоражен. Непривычно, неестественно. Но, впрочем, кто бы не был? — думает он, смахивая небрежным жестом свои специфические ощущения на шок от нежданного открытия. И отвечает как можно отчётливее:       «Я — Мидорима Шинтаро. А ты кто такой?»       Голос отвечает незамедлительно и безукоризненно:       «Акаши Сейджуро. Приятно познакомиться».       Происходящее кажется ему настолько сюрреальным, что он заливается ироническим удушливым смехом.       Таким образом, у Голоса появляется имя. *       Мысленные беседы непостижимым образом становятся частью будней. Когда Мидорима вызнаёт знак зодиака Акаши — Стрелец — ему становится чуточку спокойнее, потому что в этот день Стрельцы находятся на первом месте.       Акаши оказывается интересным и интеллектуально развитым собеседником. Кажется, он способен поддержать абсолютно любую тему. Изредка он даже подсказывает Шинтаро ответы на вопросы в школьных тестах, и это в какой-то мере раздражает Мидориму, но даже так он не может не признать, что это очень кстати и очень удобно.       Отчего-то солнце где-то под диафрагмой продолжает разрастаться, покалывает кончики пальцев, заставляет сердце отбивать бешеные ритмы, и он чувствует себя странно — до одури — счастливым. *       И майской ночью Шинтаро снится, что не существует больше расстояний, войны и холеры, февральских морозов и июньского зноя.       Рядом с ним сидит изящный красноволосый парень, и его пальцы до боли, до мурашек стискивают другие, холодные, согревая.       И Шинтаро чувствует непреодолимое желание хранить этого парня от бродячих псов, от острых осколков, от стужи, упавшей за воротник, от знакомых и чужих. Одновременно он знает, что защищён, и это чувство безопасности обволакивает смирённым умиротворением.       Хотелось только одного: дышать одним воздухом подольше и никогда не отпускать. *       Шинтаро резко выдёргивает из сна со свистом чайника. Он подскакивает с кресла, в котором задремал, и преодолевает минутное головокружение, чтобы выключить плиту. Замечает, что дно посудины полностью почернело и закоптилось, и тяжко вздыхает.       Выкидывает чайник в мусоропровод — всё равно уже никуда не годен, ставит электрический. Берёт со столешницы сотовый и проверяет время. Так и есть, поздний вечер. И с чего вдруг он уснул?       Готовится в очередной-чёртов-раз подумать об Акаши, но потом осознание накрывает его холодком по позвоночнику.       Голос. Пропал.       Так же внезапно, как и появился. *       Мидорима звал его.       Он повторял про себя это имя то нежно и ласково, то пронзительно и яростно, то со сталью в обращении, то и вовсе угрожающе, но мысли прерывались, надламывались и разбегались, устраивая в его голове полнейший хаос, когда имя звучало с болью и потерей. Так, почему-то, оно звучало особенно ярко.       Сей. Джу. Ро.       Сейджуро!       Я скучаю, Сейджуро.       Но знал, что к его зову останутся глухи. Не услышат. Не в этот раз. *       Акаши не хватает. Не хватает его навязчивой чуть властной опеки, не хватает его ровного, идеально выверенного голоса.       Проспект, неоновые вывески с рекламой, шум шагов, ропот прохожих, бормотание кошек, трамваи.       Ритмичные удары баскетбольного мяча, запах пота, крики, свист тренера.       Голубовато-серые стены класса, отпечаток руки на парте.       Талисман дня. Шуршание книжных страниц.       Вернувшись домой, Шинтаро делает всё то, что делал обычно, будто и не было голоса. Будто бы не было Акаши.       Мидорима всеми силами пытается убедить себя, что ему всё равно, что так даже лучше — никто не должен лезть в его личное пространство, а тем более голову. ***       Сентябрь, среда. Тучи хмуро нависают над городом, заслоняя своими выпуклыми тушами солнце.       Шинтаро терпеть не может общественный транспорт, но в этот раз пришлось перебороть себя — под дождь он не хотел попасть ещё больше.       В электричке яблоку негде упасть. Грязные человеческие тела окружают Мидориму, как липкие от смолы деревья. Его вкусовым ощущениям причиняют боль не только грязь их тел и нечистоплотность самого грубого рода, рвущаяся наружу из подмышек и промежностей, не только слабый восковой запах перхоти, исходящий от их голов, и едва уловимая, но ударяющая в чувствительный нос вонь от микрочастиц их испражнений, скопившихся под ногтями, — все эти остатки бесцветных продуктов питания, сжигаемых организмом.       А людей всё прибавляется, они приходят и приходят, будто не видят в упор, что здесь и без них тесно. В какой-то момент Мидориму толкает к стене толпа, и он брезгливо морщится.       «Чтобы ещё хоть раз я сел в электричку», — недовольно думает он.       — Да, не самое приятное место, — мелодично, с лёгкой улыбкой в интонации отвечает болезненно знакомый голос откуда-то слева.       Шинтаро замирает, и шелковистое ретивое в груди замирает тоже, чтобы в следующую секунду зайтись в бешеном беге. Он мучительно медленно поворачивает голову вбок, чтобы натолкнуться на алый взгляд с пляшущими на самом донышке чертями.       — Акаши… — Собственный голос, хрупкий и незнакомый, ломается высохшей сосновой веточкой под ногами.       Сейджуро улыбнулся; получилось чуть надменно, но элегантно, как у того, кто проходит суд Божий.       — Я тоже скучал, Шинтаро.