4:44

Космос манит, но каким же от него веет холодом. Еще эти коварные чертовы черные дыры. Подберешься к такой и пропал. ©

Иногда Юнги понимает, что ему пиздец. Иногда он просто поразительно догадлив. Когда Юнги совсем пиздец, такой, что не запить его, не высушить, не вышептать его никак, он идёт на крайние меры и делает странное. Как этой ночью. Как этой ночью, когда он поломан и разбит собственными мыслями, собственными чувствами, когда он ненавистен сам себе, и градус ненависти переходит все возможные границы, Мин Юнги открывает один из своих мессенджеров и находит случайного пользователя. Так начинается одна из самых невероятных историй, какие могут происходить с двумя абсолютно разными людьми. Человек из мистического Где-то Там отвечает сразу, пишет дружелюбное «привет» и сыплет смайликами в виде щенков. А через пару сообщений легко признаётся, что писать не любит, потому что у него руки из жопы и он вечно пишет с такими ошибками, что можно подумать, что он ужасно безграмотный. За это несколько стыдно, но руки-то не испрямишь, «поэтому давай просто созвонимся?». У Ким Намджуна глубокий, как колодец, голос, низкий и чуть глуховатый когда он говорит, словно не так давно была простуда, уже прошла, но немножечко всё же осталось. Ким Намджун смеётся, и Юнги закрывает глаза. Он представляет себе воздушные круглые цветки хлопка, мягкие и белые, но на прочных острых черенках: Намджун не так прост, каким кажется, и у него много острого внутри, много всякого. Наверное, это будет интересно смотреть. Юнги нравится этот образ, он запоминает его, а хлопок, кажется, становится его любимым цветком. — Что ты делаешь? — гудит Намджун, и от его голоса становится не так одиноко в почти пустой комнате. — Я? Смотрю в потолок. Юнги лежит на кровати, закинув ноги на стену, ноги, на которых красуются непарные носки, синий и красный. На коленке красуется огромный, в полторы ладони, синяк, и Юнги жмёт в его центр пальцем, как последний мазохист. — Ты знаешь, что в людях есть космос? — В таких, как ты? — уточняет Намджун, и от этого кажется, что они знакомы так давно, что знают друг о друге всё. Юнги только фоткает свою коленку и отправляет картинку в тот же мессенджер, на ощупь находит в складках простыни наушники и подключает к телефону: так говорить намного удобнее. — Это похоже на галактику Кошачий Глаз, — Намджун звучит совершенно серьёзно, и Юнги от этого вдруг улыбчиво. — Я сейчас найду и пришлю тебе фотографию, ты поймёшь. — Сам фоткал? — Не, Кеплер. Для Намджуна всё кажется совершенно нормальным, он не задаёт ненужных вопросов и почти не говорит ерунды. — У меня есть отличный трек на эту тему. Юнги присылает песню, и Намджун включает её в своём конце вселенной так, что они звучат почти одновременно в обеих комнатах. У Намджуна немного отстает, на две трети секунды. От этого звук трека кажется каким-то особенным и очень живым. Потом ещё и ещё, Юнги делится музыкой так, словно она прёт из него. Словно ему невыносимо держать её в себе, словно она осточертела ему, словно от нее болит, словно «просто забери это себе, Намджун, тебе не будет больно». Намджун терпеливо слушает каждую, иногда рецензируя, а иногда не очень. — Тебе когда-нибудь хотелось встать у самого края крыши? — без особой логики спрашивает Намджун, и это как-то очень интимно вдруг. Так интимно, что Юнги довольно долго молчит, пялясь в потолок, и тихо шмыгает носом. — Говорят, — Намджун не дожидается ответа и просто продолжает. — Говорят, что одинокие люди намного чаще и сильнее мёрзнут. — Мне не холодно, — защищается Юнги и недовольно хмурится, выставляя свои шипы и иголки. Намджун смеётся, и снова эти хлопковые комочки, немного шершавые и едва пахнущие горечью травы. — Я знаю, — он улыбается очень явно, — это я мёрзну. Всё время. — Разве, тебя никто не любит? На это не отвечает уже Намджун, глядя на то тускнеющие, то слабо разгорающиеся рождественские гирлянды с цветными лампочками, что лениво перемаргиваются по периметру его окна. — Сейчас четыре сорок четыре. Намджун понимает не сразу, что речь о времени, а поняв, только хмыкает. Юнги, зачем-то, присылает кучу скринпринтов дисплея своего телефона, и только на пятом-шестом Намджун понимает, что везде запечатлено именно это время, а даты и картинки разные. — Есть отличная песня про это время. — Угу, — мычит Юнги и дальше молчит, рассматривая свои носки. — Это самое одинокое время в мире, — вдруг говорит Юнги, и звуки делаются, почему-то, более мутными, словно с лёгкими помехами. — Когда бессонница, то ближе к пяти начинает крыть. — Один человек сказал: «Когда я облетал Луну, когда я облетал Луну, я был на тёмной её стороне. Это длилось сорок четыре минуты. И это были самые одинокие сорок четыре минуты в истории всего человечества». Намджун немного перефразирует, потому что не помнит точно, но для Юнги это значит что-то такое, что-то такое, от чего его маленькое сердце щемит так, что приходится зажмуриться. И он жмурится, и долго-долго ещё молчит. — Пошли спать? — Нет. Ты когда-нибудь читал Нила Геймана? — наконец, спрашивает Юнги, когда обретает возможность дышать нормально. — Я его фанат. — Тогда у меня больше нет вопросов. Юнги просто присылает очередной трек, и Намджун добавляет его в избранное уже автоматически. Намджун о чём-то много и весело говорит, он чувствует неуловимую похожесть между ними, и от нее страшно, но очень хорошо, любопытно и волнующе. Намджун немного гадает, как так вышло, что Юнги нашёл именно его так случайно, но скоро бросает это дело, потому что, по сути, нет никакой разницы. — Пришли мне своё лицо, — тянет Юнги, как всегда, неожиданно перескочив с темы на тему. — Я хочу на тебя посмотреть, какой ты. Намджун просит за это тоже лицо, а не только очень красивый синяк, и высылает сразу кипу смешных фотографий, на которых он, в основном, кривляется и дурачится с друзьями. Намджун смотрит в мультяшные, словно нарисованные глаза и, почему-то, тихо дуреет. Юнги, оттуда, из крохотной капельки наушника, воткнутой в ухо, говорит, «ты красивый», и это первый раз, когда он слышит такое, и это странно, но, наверное, хорошо. — Только у тебя глаза такие… — Не надо, — мягко просит Намджун, потому что сейчас совсем не тот момент, когда надо говорить о нём, о его проблемах и неудачах. Как и о его глазах. — Пошли спать? — пробует он ещё раз, уже без особой надежды. Юнги умеет просто мастерски игнорировать то, что ему не хочется слышать. — Нет, — отмахивается Юнги. — Что ты делаешь, когда совсем край? Намджун молчит, размышляя, но как-то толком не находит ответа. — Наверное… Пишу музыку. А ты? — Звоню по случайным номерам. — Где ты? — В Тэгу, — без малейшей паузы отвечает Юнги, словно всю ночь ждал этого вопроса, словно всю жизнь ждал. — В Тэгу, Намджун. — М. Не так и далеко. Это, наверное, что-то значит между этими двумя, потому что Юнги вдруг расслабляется, расслабляется совсем, и становится легче дышать. — Тогда, спокойной ночи? — Уже утро. — Тогда, хороших снов. — Хороших снов… Подожди! — Намджун успевает до коротких гудков, и Юнги сонно хмыкает. — Ты человек? — Нет. — Тогда у меня больше нет вопросов. Намджуна, кажется, устраивает ответ, и он спокойно отключает вызов, и, перед тем, как заснуть, бронирует себе билет до Тэгу. OWARI