святость;

В ней не было ничего святого. За ее наивностью, за этим блеском белозубой улыбки, за этими нежными кремовыми кудрями и платьями с рукавами-фонариками скрывалась непостижимая, мрачная бездна, полная чертей и грехов. Глаза, до прозрачного серые, смотрели с наигранно-паточной лаской, губы улыбались также приветливо и открыто, но вот вздернутые брови, теряющиеся на лице из-за бледности их цвета, заставляли задуматься об искренности. О том, есть ли хоть капля правды в этой ласке. В ней не было ничего святого, в этой опальной княжне с волосами цвета ванильного крема и с глазами цвета льда, в которых не было и частицы искренности. В руках опальной княжны горел запретный огонь, а на стене отблесками ее пламени скелеты танцевали бодрую джигу, глухо отстукивая такт древними, потертыми костями, рассказывающими своей мелодией о смерти. Опальная княжна в ответ танцевала пальцами, колдуя очередное заклинание, представляющее собой сплошной грех. Она шла наперекор Пяти Добродетелям, оставляла за собой страницы вырванные из Кодексов и Правил страницы, истлевающие на промерзлой земле. Зрачок как полынья на замерзшем озере, пропадает во время колдовства, заковывая глаза грешной княжны слоем хрупкого льда, пряча в них все. В княжне не было ничего святого, нет, но огонек ее души, дрожащий на ветру, еще горел, не позволяя покрыться льдом изнутри. Скелеты тенями за ее спиной танцевали бодрую джигу, напоминая ей о том, что они - ее единственные спутники, отчего слабое пламя души всхлипывало треском углей и почти полностью угасало, возрождаясь с новыми силами. За княжной горели столицы и деревушки, но даже это не могло согреть ее.

Кто грядет за пургой из обители молний, Тот единственный мог бы проникнуть за край Так гряди из-за гор, из-за гневного моря, И у этого мира ее забирай, и навеки ее забирай.

Его святость окутывала своим теплом. За его строгостью, за ровной линией тонких губ, за бледностью веснушек, покрывающих высокие скулы, за антрацитом волос и за колораткой скрывалось безмятежное море ровного пламени, тусклого, но сильного. Кровавик глаз смотрел на мир с безмерным спокойствием, он почти не улыбался, говорил негромко, внятно, будто пытался донести до всех правду Божию. Его голосу внимали все: и стар, и млад, и умен, и глуп, даже ученые мужи вслушивались во вкрадчивые интонации, заполнявшие голову надолго. Он оставлял отпечаток на людях, но не заставлял и не принуждал, просто нес свою Веру. Ласковость мозолистых рук его оглаживала лица маленьких беспризорников, живших при церкви, кормила бродяг и нищих. Псалтырь в его руках пел шелестом страниц, псалом лился с губ горной рекой. ...Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих изгладь беззаконие мое, совершенно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня... На коленях черных штанов - остатки пыли от утренней молитвы, за ночь в молельне осела пыль, и он сам моет пол старой тряпкой, не брезгуя грязной работой. Четки в руках пляшут ровным строем, антрацит камней поглощает свет, он обводит пальцами клюв черепка вороны, вдетого на четки через большие глазницы. Незатейливое украшение заставляет древнюю старуху вздрогнуть и перекреститься, шепча заученную молитву под нос. ...Ты окропишь меня иссопом – и буду очищен; омоешь меня – и сделаюсь белее снега. Сердце чистое сотвори во мне, Боже, и Дух Правый обнови внутри меня... Огонь его души горит ровно, окутывает изнутри, греет и очищает от грехов, но взор его печален. Церковь полыхает в огне, диком, неудержимом; святой отец бормочет любимый псалом из псалтыря, стискивая в ладони вечно холодные четки. Чужое пламя опаляет кончики антрацитового хвоста священника, когда он резко отворачивается и уходит восвояси.

Забирай! Забирай! Пропади оно пропадом! Звенит на ветрах из травы тетива — Забирай! Забирай! Крылья вспыхнули золотом, Да остались в крови рукава...

Священник охватывает своими ладонями дрожащее пламя опальной княжны, защищая его от порывов ветра, а тени скелетов со стен прекращают танцевать, опадая древними, рассыпающимися костями. Княжна прячет свое горе в чужом плече, кутается в теплую святость и дышит запахом ладана, заполняющим ее тоску и одиночество.

...Тебе, Единому, я согрешил и злое пред Тобою сотворил, – да будешь оправдан в словах Твоих и победишь, если вступят с Тобою в суд...