empty

Его забирают в среду. Стирают (ей-Богу, будто ластиком) из единственно-верной реальности. Заносят под корень и извлекают с остатком. Остаток - джип. Абсолютная погрешность. Стайлз теряет ключи и кровью проводит ещё одну черту. Их шестнадцать. Каждая - час. Зачем-то считает пальцы, и когда убеждается, что лишних нет, сбивает костяшки. Так вроде как легче. Боль заставляет чувствовать себя чуть менее пустым. Бесплатный стеклянный гранулят, набивка - боль вшивают в иллюзии. Эта пытка бесконечна. Тишина здесь громче сердцебиения. Она в сознание забралась на правах хозяина, с ногами, и Стайлзу, в принципе, все равно, лишь бы нитки дали. Он штопает дыру в груди невидимыми стяжками, которые рубцуются мешающим дышать "не забуду". Делает это каждый час, будто в чертовом кольцевом заезде, где старт и финиш на одной линии. Его границы стираются раньше заветной шахматной полоски. Стайлз может читать, но не может спать. Чертит бессмысленные слова в воздухе и думает обо всем и ни о чем. В мыслях - переплетенные пальцы и соль. Если он выйдет отсюда живым, больше ни за что её не отпустит. Лидия Мартин - его причина жить. Регрессия к среднему значению, позволяющая не сойти с ума. Она чинит его крышу по средам, когда приступы паники вступают в свои права. Перебирает спутанные пряди и позволяет засыпать, прижимаясь друг к другу. Каждый раз не по-дружески близко. Сегодня среда, но его стерли. Звучит как в дешевом ситкоме восьмидесятых годов. Кажется, последний поезд ушел отсюда в то же время. Впрочем, Стайлз давно потерял билет. Всадники приходят, когда он проводит ещё одну черту. Скидывают в кучку души, что уже вычтены из бейконхиллсовского уравнения. Не вернуть. Никак. Здесь почти перевалочный пункт, только вот ночлежка затянулась. Стайлз закрывает глаза. Ребра - клетка. Задерживает дыхание, впиваясь ногтями в ладонь. Медленно выдыхает. Дышит. Прерывисто, но. — Стайлз? То, что когда-то называлось сердцем, пропускает удар. Через себя. В сто двадцать вольт. — Стайлз! Она вспомнила. Она знает. — Лидия! И не волнует, какого чёрта делает здесь. До лампочки, потому что рядом. Стайлз подрывается с места и бежит, бежит, пока пустота внутри вроде как затягивается. Лидия зашивает его синими нитками, потому что красиво. — Прошу, не оставляй меня. — Никогда, слышишь, Лидия! Больше никогда, — он пьет, пьет, ведь горло спирает. Горло пересохло от несказанных слов. Ничего, он скажет, он обязательно скажет. В их распоряжении - чуть меньше, чем вечность, но больше, чем бесконечность. — Я люблю. Я так сильно люблю тебя. Стайлз обнимает, и у самого кости хрустят. Стайлз не отпустит. Стайлз не отставит. Черта с два. А она холодная. Слишком. И это забивается в подкорку, мешает дышать. — Стайлз? Губы - лед. Замораживают от позвонка до позвонка. Она целует его, но сердце не бьётся. И он вдруг понимает. Так предсказуемо, что стыдно самому. — Тебя здесь нет, Лидия, — говорит, ломается, почти сходит с ума. — Тебя. Здесь. Нет. В груди сквозит. Кажется, будто раздробили. Прижимает к себе так сильно, как только может. Запоминает. Собирает по частицам. Лидия Мартин забывает его в среду. (Не) Лидия Мартин медленно растворяется в его искалеченных руках.