Нити

      Гелла задыхается от расползающейся по телу боли.       Пред физический болью бессильны все. Даже дети Тьмы.       Пред сердечной она как-нибудь выстоит.       Гелла боится. Страх, вязкий, словно расплавленный на сковороде сахар, и такой же обжигающий, всеохватывающий, животный, раздирает её на части медленно-медленно, так, что в глазах темнеет.       Гелла привыкла ко многому. К вечной жизни, начала которой она вспомнить не может, сколь ни сиди и хмурь брови в прозрачных сумерках бесконечных вечеров. К ноющему каждое полнолуние шраму на шее. К череде громких балов и почти зеркально похожим своими испуганными лицами Маргаритам. К длинным бусам из прохладных тёмных камней она тоже привыкла.       А к этой секундной боли и накатившему страху привыкнуть не может, хоть приступ уже и прошёл, но тело изнутри ещё колет иголками, а воздух застыл глубоко в горле.       Оказывается, это так просто — умирать, будучи бессмертной. Только больно.       Оказывается, нити, даже если это нити страсти, адовой и грешной, рвутся трудно, с треском, оставляя шрамы.       Оказывается, любовь, любовь тёмного создания к своему Творцу-Отцу-Вседержителю, часто похожа на эту самую страсть.       Нити издают жалостливый всхлип между биением сердца, но не рвутся.       Наверное, у Геллы останутся шрамы. Но их хотя бы не будет видно.       Ей хочется отмахнутся от назойливого тарахтения Коровьева, гладящего её руки почти нежно, поправляющего её тяжёлые локоны цвета медного солнца. Она не смотрит ему в глаза, потому что в них знание и понимание. И что-то ещё, но это что-то она всегда хотела видеть в глазах других.       Щёки холодят дорожки от слез, но эту относительно спасительную прохладу стирают пальцы Фагота.       Его пальцы ласковые и тёплые. Но она любит пальцы другие, чужие.       И из его слов она выхватывает «Он простит», и в сердце снова затягиваются нити.       Фагот-Коровьев улыбается грустно и пытается вернуть себе озорные вспышки в хитрых глазах. Получается плохо. Как у Геллы дышать сейчас.       Из бессознательной пелены осознавания выдергивают холодные глаза с обжигающим синим пламенем внутри.       Гелле кажется, что лучше бы она умерла.       Когда нужные другие руки касаются её приоткрытых губ, ей кажется, что воскрешение всё же лучше.       — Мы оба натворили глупостей, — тихо и спокойно говорит Воланд, и в Его глазах — беспомощная мудрость.       Её Бог, кажется, из воздуха берёт бусы, новые, из чёрных опалов и граната, и она надевает их на своё запястье, как прежние.       Она покоряется добровольно. Она истязает себя добровольно. Она снова отдаёт всю себя Ему добровольно. Она готова к боли. Знакомой. Почти родной. Боли от Него.       Она не знает, к чему готов Он, надевая другой конец тяжёлого украшения на своё запястье. Гелле остаётся завороженно на это смотреть и что-то шептать о нитях, которыми ещё можно сшить её сердце.       Воланд улыбается, тяжело, горько, но с этой улыбкой он похож на себя прежнего, домосковского.       — Нас обоих ещё можно сшить.       Гелла плачет. Всё-таки смерть стоит Его рук на её плечах.       А воскрешение определённо стоит Его губ на её щеках.