Where you can be reborn

Если ты одинок, то он просто один. ©

Юнги вздыхает, прикусив шелковистую нижнюю губу, и грустно-грустно смотрит на торчащий из стены гвоздь. Ему некуда торопиться, и он медленно скользит взглядом по стене, плотно увешанной самыми разными рамками где под толстыми стёклами покоятся разноцветные, но уже пропылённые воспоминания. Он не торопится, конечно, но время не бесконечно, и надо что-то делать с этой болью. Боль сокращает время, время усиливает боль. Он давно живёт в этих кольцах, бесконечных цепях замкнутых кругов. Юнги снова вздыхает, и опускает руки, прикрыв глаза, позволяя гладкому шёлку персикового цвета, прохладному и почти стеклянному, стечь с узких плеч, лизнуть худую спину с неуместно торчащими позвонками и с тихим шелестом опасть у ног тонкой полупрозрачной волной. Раньше было тяжело, было намного хуже, теперь он приноровился, и стало немного полегче, хотя боли, простой, человеческой, ничуть не меньше. А куда бы ей деться. Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть. Юнги, белый, как первый горный снег, закрывает глаза чуть плотнее, позволяя каштановым коротким ресницами едва заметно вздрогнуть, и делает шаг назад. Уперевшись пяткой в стену, он замирает. И вздрагивает весь, отчего пронзительно и грустно звякает бронзовый бубенец в простой заколке, что держит непослушную прядь за ухом: сегодня нечего праздновать, и наряжаться нет повода. Он набирает в грудь воздуха и ещё немного подаётся назад. Это уже, наверное, сотый раз, поэтому он привык, и движения его выверены: назад, чуть вверх, и резко вниз. Шляпка простого грубого гвоздя подцепляет едва ли материальную, тончайшую плоть тёмно-фиолетового резного крыла, у самого основания, у самой хрупкой сахарной лопатки, Юнги закусывает губу и резко подаётся вниз. Чем быстрее, тем лучше. Всегда сложнее со вторым. Крыло жалобно хрустит, как новорождённая корочка хрустального льда на опавшем листе под босой ступнёй, но ещё одного рывка достаточно для того, чтобы и оно упало безжизненной тенью на пол. Наверное там, у лопаток, сочится кровь, но поправить это куда сложнее, чем оторвать крыло, приходится смириться, хотя бы на время. Юнги, белый, как свет далёкой звезды, осторожно выравнивает дыхание, наклоняется, подцепляет тонкими пальцами персиковый шёлк и кутает им озябшие ноющие плечи. Потом оборачивается и, запрещая себе какие-либо чувства, подбирает умершие крылья, фиолетовые, с россыпью золотистых светлячков, красивые огромные крылья, невесомые, как паутина. Он берёт их небрежно, как ненужный мусор, потому что они мусор и есть, и бредёт к окну. За окном рассвет, густой и розовый, сочный, как спелые ягоды боярышника, и свет, льющийся из окна, греет пальцы. Юнги часто слышит музыку в своей голове, и сейчас мелодия печальна и легка, когда он складывает крыло. Пополам, потом ещё раз и ещё, пока не получается небольшой плотный квадратик. Солнце поднимается ещё немного выше над горизонтом, когда второе крыло, ненужное, мёртвое, складывается так же. Из-под стола, не глядя, Юнги берёт одну из множества рамок, и выкладывает своё очередное прошлое на стекло, прижимает дощечкой и задвигает крепления. На стене уже нет места, и Юнги с тихим отчаянным вздохом вешает эту рамку на соседнюю. Интересно, успеет ли он умереть прежде, чем будет заполнен весь дом? Рассвет становится маслянисто-жёлтым, Юнги плотно закрывает дверь в самую страшную комнату своего дома и выходит во внутренний двор. Земля покрыта тонким шершавым инеем, ступни замерзают, но это не имеет никакого значения. Снова скинув одеяние, Юнги шагает в купель, заполненную ледяной водой, прозрачной и искристой, едва заметно пахнущей шалфеем и гвоздикой, и медленно опускается на каменное серое дно. От холода сковывает лёгкие, и очень сложно сделать вдох, но он старается, потому что только так стянутся рваные царапины на лопатках, только так остановится кровотечение, только так немного утихнет боль. Он всегда одини давно привык, что заботиться о самом себе куда сложнее, чем о ком-то. Сложнее и больнее, потому что слишком мало смысла. Но так нужно, такова его Судьба, в отличие от смертных, не могущего самостоятельно прервать собственное существование. Юнги просто мёрзнет в ледяной воде и смотрит на собственное предплечье, расчерченное зеленовато-серыми полосками просвечивающих сквозь прозрачную кожу вен, где лениво, словно нехотя, появляется очередная крохотная родинка — напоминание о только что погибшей очередной надежде. Если бы он хотел, он мог бы сосчитать их, по рамкам на стене, по крохотным точкам родинок, выстраивающихся в идеально ровные ряды поперёк руки. Но он не хочет, ему всё равно. Единственное, чего ему действительно хотелось бы — оказаться хоть немного сильнее себя самого, и больше никогда, никогда, никогда. Предыдущие крылья были изумрудными с серебром. Первые — алыми с синим, пылающими, как закат над морем. У него есть крылья всех возможных и невозможных цветов, украшенные цветами, звёздами, рыбками и журавлями, солнцами и лунами, листьями и морскими волнами, — всем, на что только хватало фантазии у его Судьбы. Толку-то. Юнги ждёт, упорно, пока хватает терпения, пока губы не становятся мертвенно-синими, пока кожа не становится шершавой, как рисовая бумага. Пока не стягиваются царапины на лопатках. Потом он встаёт на краю купели, его маленькие изящные ступни немного скользят на покатом камне бортика, но он стоит, ловит равновесие, раскинув тонкие руки, подставляет своё ломкое тело холодному зимнему солнцу. В его доме, в его Лесу, в его Горах, что высятся над Лесом — всегда зима, уже много веков. Таково было предание, и оно сбывается, неотвратимо и печально. Закончив и окончательно замёрзнув, Юнги садится на узкой веранде красного дерева, и старый Речной Заяц, что служит ему уже тысячу лун, глухой и медлительный, накидывает на его плечи тёмно-синий бархатный плед с золотой отстрочкой. Плед пахнет пылью и розмарином, Юнги всё равно кутается в него и звонко чихает. Раньше, когда-то давно, когда Речной Заяц не был так плачевно стар, он желал господину доброго здоровья и забавно прядал ушами, от этого становилось чуточку веселее. Сейчас же он совершенно один, и от служки мало проку, хотя, конечно, грех жаловаться: всяко лучше, чем ничего. Речной Заяц с явным трудом притаскивает пузатый медный чайник, видавший рассветы и закаты великих империй, весь в следах былой славы, со вмятинами и царапинами, но исправно пыхтящий кипятком, и ставит его на низкий деревянный столик перед хозяином. Юнги смотрит на него, и даже от одного его вида становится теплее. Когда-то давно, когда солнце было немножечко моложе, а лес ниже, Юнги развлекал себя неторопливой утончённой чайной церемонией, занимавшей по несколько часов и приносившей истинное удовольствие. Сейчас уже не получается, и тёмно-вишнёвые пиалы с белыми знаками «дождь», «сердце» и «путь», как и бамбуковая щёточка, и резные шкатулки с лучшим чайным порошком, давно пылятся на тёмной кухне. В спальне в сундуках пылятся и тлеют десятки самых красивых в подлунном мире одеяний, шёлковых и бархатных, с кистями, каменьями и жемчугами; заколки тончайшего золота, бубенцы, браслеты и кольца; краски и ароматы… Всё, что полагается такому божеству, как Юнги. Но он одинок и печален, и красота не приносит ему радости, и ничто не приносит ему радости. Он пьёт пресный горячий чай, обхватив простую серую пиалу узкими ладонями, смотрит на клубящийся над пиалой пар и просто ждёт. Просто ждёт, как пройдёт ещё минута его существования, потом ещё и ещё одна… И, может, однажды, всё это кончится. — Поэтому я и постарел. Юнги вздрагивает и роняет пиалу, пресный чай брызжет на его голые ноги, оставляя за собой больные розовые пятна на белой коже. Юнги поднимает глаза и смотрит на Речного Зайца, который до этого не сказал ему ни единого слова за все луны, что они вместе. — И Лес стареет, мой Господин, Лес стареет. Юнги хлопает глазами, потерявший дар речи. Речной Заяц смотрит на него печальными и мудрыми глазами, и от взгляда этого одинокому божеству Гор и Пригорья становится жарко. Юнги медленно мотает головой, потому что уже знает, что всё это значит, но он не хочет этого. Он сам давно-давно отвык говорить, но сейчас он старается, и звуки выходят из его рта не совсем чётко, с лёгким присвистом. — Но я не хочу. Речной Заяц пожимает плечами и дёргает ухом: он ничего не слышит, но даже если не был бы глух, он предпочёл бы не слышать этих оправданий. — Я хочу жить, — говорит Речной Заяц, и Юнги кажется, что он улыбается, пронзительно и грустно. Юнги, белый, как лунный лик, медленно закрывает глаза. На белой-белой хрупкой коже расцветают щипучие ожоги от горячего чая. Босые ступни, не укрытые бархатным покрывалом, мерзнут. Сахарные хрупкие лопатки всё ещё саднит, хотя шрамы уже превратились в очередные тонкие розовые нитки. — Я не хочу, — шуршит Юнги, но Речной Заяц просто смотрит на него, и в Зайце говорит его Судьба, она говорит «ты должен». Сколько, сколько ещё десятков, сотен пар разноцветных крыльев он сменит, выдерет из себя с корнем, с кровью, очередные никому не нужные чувства, очередной труп не сбывшейся надежды. Юнги встаёт, скидывая покрывало, и впервые за многие века чувствует, как горячо делается под веками. Горячо и солоно. — Я не хочу. Я не хочу больше. Я устал. Но кому есть дело до его чувств? Лес стареет. Божество испытывает страх от этой мысли, потому что Лес — это его детище, его дом, его причина существовать. Он хотел бы погибнуть, но не ценой жизни самого красивого Леса в подлунном мире. Речной Заяц, медленно переступая непослушными лапами, приносит его лучшее одеяние: алую, как пожар, тяжёлую накидку с глубоким капюшоном и длинным шлейфом, приносит заколку из лунного камня. Он помогает завязать увесистые шнурки на шее, помогает сменить заколку и вдруг нежно касается холодной узкой ладони тёплым розовым носом. Словно желает удачи. Словно снова признаёт божеством этих земель. Словно обещает, что это последний и решающий раз. Юнги вздрагивает снова. Но пробует забыто улыбнуться своему старому слуге, хотя бы краешком рта. А потом он идёт. Он идёт по мёрзлой земле, по ледяным камушкам и прошлогодним листьям, покрытым инеем, и с каждым шагом становится немного легче. Когда он подходит к границе Леса, ступни уже не чувствуют холода, а накидка уже не давит на плечи. И спина его пряма, и взгляд спокоен и горд. Божество должно уметь принимать свою Судьбу, с честью и достоинством. Юнги, белый, как молоко, идёт по своему лесу, алый на монохромно пёстром, он идёт по своему Лесу, и Лес оживает вокруг, словно забывает о том, что старел, что погибал, что кругом Зима. Он идёт по своему Лесу, вверх, к Предгорью, потому что туда ведёт его судьба, алого на монохормно пёстром. Этот Лес не видел смертных со времён Синего Затмения, того, что первым и последним породило Лис-близнецов. Этот Лес не видел смертных, но божество их видело часто… И, как никто, знает, что смертный — это чума. Проклятие. Сколько бесполезных и ненужных крыльев он срезал со своей спины лишь из-за того, что смертным не ведома ни Верность, ни Честь, ни Любовь. И вот Лес видит своего первого смертного, и смертного видит он, божество Леса, Предгорья и Гор. И смертный видит его, и глаза его наполнены ужасом, трепетом и восторгом. Юнги всегда поражала эта тяга смертных к смешению чувств и эмоций в подобные непотребные коктейли. Но он подходит ещё на шаг, потом на ещё один, и останавливается у одной из любимых своих акаций, и придерживает накидку, чтобы скрывала всё, кроме босых ступней. — Тебе же холодно, — говорит смертный, оставив приветствие у себя на языке. — Ты белый весь. Божество смотрит на него пристальным, изучающим взглядом, пытается понять, каков. И выходит, что никакой, вообще, белый лист, пустая крынка, чистый холст, новый пергамент. Такими рождаются Боги, но не смертные. — Кто ты? — спрашивает Юнги и смотрит, чуть сощурив глаза. Смертный потирает явно замерзшие ладони и вдруг улыбается широко и дурашливо, как несмышлёный Лесной Кроль. — Я? Намджун, а ты? И ничего в нём: ни страха, ни трепета, ни сомнений. Он видит Божество, и не благоговеет, не ждёт от него милостей и чудес. Только беспокоится о босых холодных ступнях и думает, что… — Ты и вправду считаешь меня красивым? Смертный по имени Намджун уверенно кивает и снова потирает покрасневшие руки. — Почему тут столько снега? Тут вообще бывает тепло? — Нет, — отрезает Юнги и разворачивается, — потому что это мой Лес. Он любит снег, любит чёрно-белый Лес, любит холод, потому что за ним не чувствуется больше ничего. Смертные не любят холода. — Подожди, ты что, уходишь? Ты так и не сказал, кто ты! Меня сюда поволокло, словно волшебством, я упирался даже, хватался за всё подряд, а ноги шли сами. Ты же мне расскажешь, почему? Снег вокруг старой акации начинает таять, обнажая жирную, готовую к жизни чёрную землю. Юнги смотрит на это и задерживает дыхание, не разрешая себе верить раньше времени. Хотя, Предания всегда сбываются, ему ли не знать, ему ли не знать. Юнги слышит хруст палых листьев и веток под сапогами, смертный обходит его кругом и заглядывает прямо в капюшон, со своей этой бесшабашной огромной улыбкой, что слепит, как зимнее солнце. Юнги жмурится и не успевает отдёрнуть руку, когда смертный сгребает его изящную ладонь своей ручищей и тянет к себе, укрытого бесконечностью алых складок, и гудит этой своей улыбкой, как молодое деревце — соком. А потом делается так больно, как не было ещё никогда, так больно, что тоненький хрупкий Юнги боится сломаться от этой боли, и спину вспарывает сотней шершавых игл, и в глазах темнеет, когда рвутся наружу новые крылья, без предупреждения, резко, прорывая едва зажившую кожу, стремительно, как выпущенные стрелы. Так не было никогда, и это пугает, и Юнги хватает ртом воздух, хватается за плечи смертного, чтобы не упасть, потому что божества не преклоняют колен. Смертный держит хорошо, крепко, только бормочет едва слышным шёпотом от удивления. — Эй, у тебя это… крылья выросли. Прямо через одежду. Тебе больно, да? Юнги сглатывает, кусает губу, переживая боль, но сильнее хватается за плечи смертного и нервно спрашивает, прижавшись лбом к его плечу: — Какие… Какие они? И кто бы знал, как это важно. Сердце замирает в худенькой груди в ожидании заветного. — Прозрачные, — гудит смертный, и от его голоса делается так хорошо, что боль отступает на задний план. — Совершенно прозрачные, как стрекозиные. Только по форме как у бабочки… Ты плачешь? — Как… как долго, как долго я тебя ждал… Сколько… сколько раз я ошибался… Но вот, наконец, ты. — Вот я, — соглашается смертный по имени Намджун и вдруг берёт на руки со всей бесконечной алой накидкой. — А ты босой. Хоть и бог, но так нельзя. Пошли уже домой. И Юнги, тонкий и ломкий, привыкший к своему холодному одиночеству, вдруг широко и искренне улыбается. Из самого сердца. — Я дождался. Дождался тебя. OWARI