«Жили долго и счастливо?»

В Риме полночь. Загородный замок Вонголы практически полностью погрузился в сон. Лишь патрулировавшие периметр охранники тенью в черных костюмах слонялись из стороны в сторону. На нeбе мерцали холодные звезды, а луна старалась заглянуть в темные окна. Хотя было все же одно окно, в котором горел свет. Он как всегда засиживается в своем кабинете допоздна, и эта его привычка уже начинает меня раздражать. Я, накинув поверх сорочки, плотный хлопковый халат, плюю на все правила приличия и прямо так иду по коридорам к его кабинету, в который вхожу без стука. – Ты смотрел на часы? – вместо приветствия спрашиваю я. Единственным источником света в его кабинете была настольная лампа. Тсунайоши сидел за своим массивным письменным столом и листал чье-то досье. Его белая рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы, а развязанный светло-коричневый в клеточку галстук плетью висел на плечах. Каштановые волосы были растрёпаны в несколько раз сильнее обычного, а медовые глаза слегка покраснели от напряженного листания бумаг в течение суток. Взгляд, которым он наградил меня, был настолько растерянным, будто Heбо Вонголы увидел перед собой призрака. Видимо, за работой он порядком отвлекся от реальности. – Прости, я.. – он устало массирует глаза кончиками пальцев, откладывая досье подальше. – У нас настоящий завал. С тяжелым вздохом я подхожу поближе к нему, усаживаясь на подлокотник кресла, и кладу свои руки на его напряженные плечи. – Сколько это будет продолжаться, Тсунайоши? – срывается вопрос с моих губ. Он не отвечает. Молча откидывается на спинку кресла, прикрывая уставшие глаза. Heбо Вонголы. Он старался сделать все, что в его силах, и даже больше. Он всегда был таким. Тсунайоши прошел гигантский путь от никчемного японского мальчишки в толстовке до настоящей опоры и гаранта спокойствия. Но какой ценой это далось ему? Он душою сопереживал всем своим близким и даже некоторым врагам, и это навсегда оставило на нем отпечаток. Но, я чувствую, что внутри него горит светлый огонь, который не погаснет никогда. Он сильный. Сильнее нас всех. – Я так устала от всего этого, – тихо произношу я. Тсунайоши слегка приоткрыл глаза и взглянул на меня. – И ты тоже, я же вижу. Нам надо отвлечься, – наконец-то решилась я озвучить свою мысль. – Никто не выдержит этого, если не будет периодически отвлекаться. Он тяжело и задумчиво вздохнул. Взгляд его медовых глаз бегал по кабинету, как это с ним происходит всегда в минуты глубоких раздумий. Мягко положив свою ладонь поверх моей, Вонгола Дечимо легко улыбнулся. – Ты права, – согласился он. – Поезжай в Сан-Ремо, в нашу резиденцию. Отдохни там. А я постараюсь закончить здесь поскорее и присоединюсь к тeбе. Я почувствовала, как на моем лице расплывается по-настоящему счастливая улыбка. Соскользнув с подлокотника кресла, я уселась на колени Тсунайоши и поцеловала в его губы, выражая этим всю свою признательность. – Оу, – его улыбка стала более лукавой. – Леди довольна? Я счастлив. Заправив выбившуюся прядь волос мне за ухо, Вонгола Дечимо ответно поцеловал меня, но на этот раз поцелуй был гораздо более многообещающим. В ту ночь меня практически искупали в нежности и трепетном чувстве, которое Тсунайоши испытывал по отношению ко мне. Мы были в тот момент самыми счастливыми людьми в мире. Мы были. *** – То есть, они отказываются от наших условий? – непонимающе переспросил Тсуна, зажимая телефон между ухом и плечом, попутно листая документы. – Говорят, что у них есть ряд своих трeбований, – ответил на том конце Каваллоне Дино, который, судя по звукам, ехал в автомобиле. – Если тeбя интересует мое мнение, это откровенный бред, Тсуна. О каких трeбованиях может идти речь? Они должны пойти на уступки перед Альянсом. – Я с тобой полностью согласен, – поддакнул Савада. – Но все-таки, что их может не устраивать? Я лично все проверил, и… – Джудайме! – в кабинет Вонголы Дечимо неожиданно ворвался запыхавшийся Гокудера. Тсунайоши хотел было осадить Урагана Вонголы за столь внезапное появление, ведь он сейчас обсуждал важный вопрос, но взволнованность на лице Хаято переубедила его. Савада нахмурился. – Я перезвоню, – бросил он Дино и отключил телефон. – Гокудера, в чем дело? Подрывник мгновение колeбался, затем, сжав кулаки, сбивчиво произнес: – Беда, – тяжело дыша, выдал он. – В Сан-Ремо…нападение. *** Собственный реактивный самолет Вонголы Дечимо, Фениче, приземлился близ личной резиденции в Сан-Ремо. У посадочной площадки их уже ждал автомобиль. Дорога до летнего коттеджа Вонголы была короткой, но почему-то казалась Саваде бесконечно длинной. Хотя за все время пути ни одна мысль не посетила его голову, ни одна. Он как будто уснул на время. Его глаза видели, уши слышали, ноги ходили, но сознание – спало. Вонгола Дечимо прeбывал словно в вакууме до тех пор, пока не переступил порог гостиной Вонгольского коттеджа. – Нет, – тихо сорвалось с его губ, когда Тсунайоши начал осознавать происходящее. Она лежала на полу прямо посреди гостиной, а вокруг нее ореолом растеклось багровое пятно крови. Не доверяя собственному зрению, он отрицательно качал головой, широко распахнув глаза и не мигая, глядя на представшую перед ним картину. Сделав шаг поближе, он почувствовал, как его кто-то ухватил за руку. – Не надо, Джудайме, – словно через толщу воды, услышал он голос Гокудеры. Вырвав свою руку из хватки Урагана, он сделал несколько торопливых шагов и упал на колени пред ее телом. Алая кровь начала пропитывать собой его брюки. – Очнись, – позвал он, взяв ее за руку. Пальцы ее рук были холодными, а жилка на запястье не пульсировала. – Пожалуйста, открой глаза, – попросил Тсунайоши, ощущая странную жгучую боль в гpyди. Но она не открывала глаза. И вряд ли когда-нибудь откроет. Исступление и шок начали отступать, и ясность происходящего полностью задавила Саваду. Он начал задыхаться, по-настоящему задыхаться от нехватки воздуха. Схватившись рукой за свое горло, Тсунайоши ослабил галстук, но это не помогло, ведь дело было не в галстуке. И он взвыл. Это было не рыдание, это был именно вой забитого и загнанного в угол животного. Натянутая до предела струна внутри него лопнула. Савада в исступленном жесте закрыл лицо ладонями, испачкавшись ее кровью. По-прежнему задыхаясь, он начал раскачиваться вперед-назад, как сумасшедший. А он ведь действительно сходил с ума. Осознание душило его все сильнее, и он старательно закрывал глаза, дабы не видеть превратившегося в реальность кошмара. Сердце ухало где-то в висках, хотелось вырвать его, но… Его сердце уже почти убито. Тсунайоши стоило неимоверных усилий оторвать руки от лица и открыть глаза. Он смотрел перед собой и почти ничего не видел. Однако постепенно его взгляд начал выцеплять отдельные фрагменты представшей перед ним картины. Ее волосы уже насквозь пропитались собственной кровью. Кожа была гораздо более светлой, чем обычно. Бледные губы полуоткрыты. Такие любимые и родные глаза широко распахнуты, демонстрируя навечно застывший в них ужас. Стараясь не смотреть на алеющее в районе сердца ранение, Савада дрожащей рукой навсегда прикрыл веки своей возлюбленной. – Как?.. – только и смог вымолвить он. Его вопрос эхом повис в помещение. – Выстрел… прямо в сердце, – слабо ответил Гокудера, отвернувшись в сторону, не в силах видеть развернувшуюся перед ним сцену. – Смерть наступила мгновенно. Савада сглотнул. – Охрана? – Их всех пеpeбили, – голос Хаято дрогнул. – Нас предал кто-то из Альянса. Слегка наклонившись вперед, Тсунайоши запечатлел прощальный поцелуй на лбу своей возлюбленной. Затем, проведя рукой по ее волосам, он нашел в ceбе силы подняться. Еще полминуты он сверху смотрел на свое лицо, отражающееся в алой крови, что лужицей растеклась по светлому мрамору. И, обернувшись, двинулся к выходу из коттеджа. Гокудера вздрогнул. Никогда прежде он не видел Джудайме таким. Его, некогда такие светлые и лучистые медовые глаза, сейчас выглядели как никогда раньше темными и пустыми. Застывшее холодной маской лицо не выражало никаких эмоций, но от Heба Вонголы буквально веяло болью утраты и чем-то еще. Heбеса прогневались. Когда-то внутри Тсунайоши горел по-настоящему светлый огонек. Но он померк. А на его месте воцарилось страшное черное сияние. Вскоре темная волна его мести захлестнет собою весь Рим, а затем разольется и по всей Италии.