Неисправима

– Это просто безобразие! – заверещала Душенька, хлопнув дверью учительской так, что стены задрожали, а окна зазвенели, чудом не вылетев из хлипких рам. Вымученно закатив глаза, Габи уселась на свободный стул, вызвав у воспитательницы очередной шквал негодования. – Хоть бы ноги сдвинула! – взвилась Душенька с новой силой. – Разоделась, как черт знает что, бл… прошмандовка малолетняя, – и тут же прикрыла рот изящной белой ладошкой, поймав себя на том, что переходит границы дозволенного. Габи закинула ногу на ногу, томно вздохнув и мимоходом почесав голень, ногтями пробираясь под стрелку на чулке. Ей было плевать, какие выражения использует воспитательница, – и не такого уже наслушалась. Малолетняя – конечно, уже перебор, ну и черт с ним: перебесится, отчитает и отпустит. Душенька плеснула воды в стакан, залпом осушила его и продолжила свою тираду: – Никаких нервов с вами не хватает. Чуть что – и ищи-свищи по мужскому корпусу. И хоть бы постеснялись, – скрестив руки на груди, Душенька нависла над Габи высокоморальной стеной. – Да кому я это говорю? Ты уже всех там… оприходовать успела? Габи фыркнула, неоднозначно пожав плечами. – Ладно, – Душенька выдохнула, пододвинула к себе стул и села напротив Габи. – Ты же весь женский род позоришь, душенька, понимаешь? Ты же девушка, в тебе должна быть загадка. Хотя такими темпами в тебе загадок – ни один венеролог не разгадает, – теперь воспитательница говорила тоном, каким несмышленым детям объясняют прописные истины. – Давай так. Я научу тебя быть женщиной, а ты хотя бы приведешь себя в порядок. Не дожидаясь ответа, Душенька вытащила из крошечной сумочки огромную косметичку и придвинулась ближе к Габи, разложив на соседнем пустующем стуле целый набор всяких тюбиков, баночек и пузырьков. Первым делом смочила ватный диск прозрачной жидкостью из самого большого пузырька и коснулась им лица Габи. Та в первый момент отшатнулась, но Душенька ухватила ее за плечо, не отрываясь от работы. – Так-то лучше, – удовлетворенно заявила она, скомкав диск и отправив его в коробку с мятыми бумажками. – Твое дикое убожество мы стерли, теперь все сделаем по-человечески. Габи нахмурилась, но ей были интересны все эти Душенькины приспособления: ее собственная косметика была не такой многочисленной и явно не знакомой с понятием «срок годности». Тем более, что каждое свое действие воспитательница сопровождала пояснениями – что это и для чего. Девушка наблюдала и запоминала, хотя названий и манипуляций было так много, что уже на середине Габи сбилась: сама она красилась без какой-либо четкой последовательности. – Готово, душенька, – кажется, полдня прошло, прежде чем Душенька наконец закончила и протянула Габи круглое зеркальце, из которого смотрела незнакомая и весьма привлекательная девушка с длинными ресницами и высокими рельефными скулами. Она напоминала тщательно зашлифованную фарфоровую куклу, только немного староватую и слегка потрепанную жизнью. – Вот видишь, чтобы быть привлекательной, вовсе не обязательно выглядеть, как шалава. Воспитательница вернула все обратно в косметичку и с довольным видом устроилась на стуле. – Спасибо, – протянула Габи своим привычным хрипловатым голосом, которым заговорила и девушка в зеркале. – Я поняла. Может, и вы меня поймете. Она опустилась на колени, приподнимая юбку воспитательницы, и та от неожиданности подскочила, в результате чего Габи задрала подол до самого пояса, и опустилась обратно, вцепившись девушке в волосы в попытке поднять ее, но Длинная проворно скользнула прохладными пальчиками по бедрам Душеньки, заставив вздрогнуть, и ловко протиснулась меж нешироко разведенных ног, губами припадая к белому кружеву трусиков. – Душенька, это уже безобразие, – пролепетала воспитательница, наманикюренными ноготками впиваясь в голые плечи Габи, на что та подцепила зубами тонкую ткань, оттянув на себя и отпустив, касаясь сквозь нее промежности серией быстрых и легких поцелуев. Душенька томно выдохнула и сильнее вцепилась в тонкие костлявые руки, но верещать не стала. Отталкивать – тоже. – Безобразие – это то, что вам одиноко, – возразила Габи томно, скользя губами по внутренней стороне бедра, щекоча кожу языком. Душенька рывком прижала ее к себе, уткнув лицом в промежность и вновь зарываясь пальцами в растрепанные волосы на затылке, выбившиеся из высокого хвоста. Кружево было безнадежно испорчено помадой, и Габи рванула его, поддев ногтем, ощутив влажное прикосновение – то ли от поцелуев, то ли от сдерживаемого возбуждения Душеньки. Та удивленно и немного возмущенно вскрикнула, когда губы девушки коснулись ее незащищенной кожи, а язык скользнул по нежной чуть солоноватой складочке. Холеные пальцы оттянули волосы сильнее, и Габи чуть слышно зашипела. Судя по тому, как дрогнули разведенные бедра, Душеньке это было приятно. А Габи нравилось, когда другим было с ней хорошо, тем более, что воспитательница вовсе не была плохой – просто глубоко несчастной на нелюбимой работе с нелюбимыми воспитанницами. В понимании Габи нельзя было быть такой несчастной и одновременно такой красивой, ухоженной, белокурой, похожей на Монро. Мысли о кумире всколыхнули волну нежности в груди, и девушка осторожно коснулась пальцами бедер Душеньки, поглаживая их в такт движениям языка, пробующего на вкус самые порочные и сокровенные желания этой вспыльчивой и бесконечно потерянной в Доме женщины. Лишь когда та изогнулась в судороге и откинулась на спинку стула, тяжело дыша, вздрагивая всем телом и опасливо оглядываясь на дверь учительской, Габи отпрянула, облизнув губы и стирая влагу с подбородка. Макияж размазался и теперь мало чем отличался от того, который Душенька так старалась стереть. – Нет, душенька, ты неисправима, – выдохнула воспитательница, когда Габи уже готова была выйти в коридор. – Но не думай, что это последняя воспитательная беседа.