rockabye

trying to keep him warm, trying to keep out the cold*

Когда болеют дети — это сродни природному катаклизму, когда отовсюду слышится плач навзрыд, беспорядок в твоем доме и в тебе самом, и страшно закрыть глаза даже на одну секунду. Когда болеют взрослые — это тот же самый понедельник. Ты немножко не выспался, голова гудит, словно от воскресного похмелья, а таблетки от неё вместо чуть-чуть недожаренной глазуньи. Когда болеет Чимин — в общежитии Бантан появляется один шумный ребёнок, выпрашивающий тут и там что-нибудь сладкое, теплое и желательно с молочным шоколадом для кого-то другого, но никак не для себя. И это не Чимин, нет. Это Тэхён, который болеющему лучшему другу перекрывает кислород, пока тот вынуждено страдает и без конца меняет себе постельное белье. Тэхён уверен, что заботится. Другие — что он Чимину за что-то жёстко мстит. Потому что танцору с гадкой температурой под 38 градусов не нужен болезненный массаж пальцев ног, когда жаропонижающие еще не подействовали, и Чимин мёрзнет даже просто высунув пробитый хрящик уха из-под одеяла. Ему не становится легче от того, что где-то рядом ежесекундно пасётся готовый броситься на амбразуру приятель. Чиминово выздоровление никак не торопится от того, что ему кастрюлями скармливают супы и каши, от которых, наверное, его и рвёт позже несколько часов подряд. Короче, Чимин не любит болеть. От того при малейшей похожести симптомов, он нещадно кормит себя витаминами, и не дай Бог чихнуть при Тэхёне — тот всю ночь соберётся откачивать его ведрами ромашки. Но злостный, колючий декабрь никто не стал предупреждать о том, чтобы сквозил кого угодно, но только не Пак Чимина, и ни в коем случае не задувал за шиворот его необъятных свитеров. Так что сразу после праздников, не успели улицы избавиться от следов городских гуляний, мальчик получает в подарок от старого доброго Санты: заложенный нос, пачку сухих платков и конечности-желе, неспособные двигаться в принципе. И ладно бы, случись это во время серии концертов или просто в середине забитой делами недели. Тогда все были бы слишком заняты до щедрого на вирусы Чимина, и скорее всего мальчик бы просто торчал в общаге, варился под тремя одеялами и иногда воровато приползал на кухню, чтобы в кои-то веки поступиться диетой. Но его угораздило подцепить простуду именно в те дни, когда праздничные выступления взяли и закончились. Любимые одногруппники в большинстве своем разбегаются по собственным домам и семьям, когда тот, кто обычно сильнее других скучает по родным местам и людям, внезапно вызывается перетерпеть морозы на пару со светловолосой, розовощёкой инфекцией. — Тэхён-а, правда, езжай к родителям, — просит Чимин, когда отставший от остальных Намджун последним закрывает за собой дверь общежития, предусмотрительно пожелав перед уходом Чимину справиться с болезнью, но главное: с сильно озабоченным его здоровьем Тэхёном, который уже во всю хозяйничает на кухне, сперев розовый фартук Сокджина. — Ты разве не скучаешь по своей семье? — не сдаётся тот, шмыгая влажным носом в длиннющий рукав откуда-то добытой толстовки, в которую вообще-то запросто поместится еще один такой же щуплый Пак Чимин. Судя по тому, как нелепо разорван мимо шва ворот вещицы, она обязана принадлежать Тэхёну. Когда Чимин успел в неё влезть? Кажется, только минуту назад Тэхён достал мальчика из постели в его потрясающе удобной футболке с артом Халка на всю грудь. Когда и зачем Тэхён его переодел? — Чим, ты — часть моей семьи, — запросто говорит лучший друг, помешивая какую-то пахнущую жидкость в кастрюле. И Чимин не то, чтобы не знал этого раньше. Просто он никогда не привыкнет к тому, как Тэхёну всегда легко в этом признаться. — Её значительная часть. Чимин считает количество чайных ложек сахара, которые младший смело сыплет всё в ту же самую кастрюлю, и ему кажется, что он одним только видом наелся на неделю вперед. Всё-таки Тэхён удивительный и невообразимо талантливый малый, но, пожалуйста, не подпускайте этого ребёнка к плите. Чимин в жизни еще так много не успел сделать: он хочет выиграть с группой еще с десяток дэсанов, записать альбом с Юнги-хёном и получить свою первую роль в какой-нибудь молодёжной драме. Ему не нужно, чтобы на его надгробной плите нацарапали что-то вроде: «он ушел от нас по вине внезапно разыгравшегося диабета слишком рано». Мальчик сползает горящей от невысокой температуры попой со стула, подбирается тихонько к Тэхёну, и собрав себя всего вместе, обнимает приятеля за пояс, не спеша уводя от плиты, уменьшая огонь с максимального до нуля. — Пойдем, посмотрим что-нибудь.  — Но…- Тэхён собирается напомнить про то, как сильно-сильно хотел Чимина покормить, а компактный, с горящей и невероятно нежной кожей хён тычется своим личиком тому в плечи, почти вытаскивая из кухни.  — Не хочу есть, — говорит он, напоминая капризного ребёнка, для которого Тэхёну не жалко ничего в этой жизни. Вот вообще ничегошеньки. Одежда, друзья, время — забирай всё, только разреши о тебе позаботиться. — Что ты хочешь посмотреть? — спрашивает младший, просовывая чиминовы круглые пятки в колючие шерстяные носки, которые он привез из дома. На них ушло два клубка толстых ниток и восемь серий любимого бабушкиного сериала. Босоногий Тэхён сжимает свои пальцы от холода, но чиминовы накрывает наверх еще и большим, полосатым пледом. Устраивается рядышком на постели, укладывая ноутбук на колени. Чимин опускает голову ему на плечо и щедро делится коконом из нескольких одеял, чтобы дурацкий Тэхён перестал относиться к чужому здоровью серьёзнее, чем к своему собственному. — Включи что-нибудь, — зевает мальчик, расчёсывая нос о твердую косточку на тэхёновом плече. Младший смотрит на него сверху вниз и боится порвать лицо от улыбки. Однажды Юнги поинтересовался у него, почему ему так сильно нравится носиться с больным Чимином, когда тот делает всё возможное, чтобы его, вечно влажного, заразного и ужасно противного, оставили в покое до тех пор, пока организм перестанет напоминать поле боя. Тэхён тогда пожал плечами, не сильно задумываясь, по правде даже не пытаясь. А теперь, глядя на такого вот лучшего друга, который без конца морщит аккуратный нос, дышит через приоткрытые, высушенные, но все такие же восхитительные, розовые губы, и изредка стонет в голос от того, как тело ломит от жара, Тэхён находит безмерное количество ответов на простой вопрос хёна. «Потому что он похож на котёнка», — думает Тэхён, обнимая Чимина всего сразу за узкие плечи, слегка приподнимая, но только, чтобы положить на себя сверху, любезно позволяя тому разместить половинку розоватого лица себе на грудь. «На крошечного, беззащитного котёнка, которого хочется держать при себе всегда и везде, и ни с кем, ни в коем случае не делиться его теплом» Чимин забавно кряхтит куда-то Тэхёну подмышку, ёрзая бёдрами по животу младшего, по его пояснице, пытаясь устроиться максимально комфортно. А Тэхён всё терпит, чувствуя лишь сильную тяжесть внизу живота в момент, когда их бёдра соприкасаются.  — Чимин-и, что ты… что ты пытаешься сделать? Еще парочка невнятных, сжёванных слов, а потом Чимин лениво запускает ладошки под тэхёнову футболку, молча захватывая горячими пальцами широкую грудь, собирая ногтями упругую кожицу. Тэхёну и приятно, и непонятно. Он не знает, что делать, только знает, что ни за что не хочет Чимина отпугивать. Тот наконец устроился, как ему долго хотелось и теперь мирно дышал сразу под подбородком младшего, бездумно играясь подушечками пальцев на его голой коже. Тэхён включает какую-то старую комедию. Он не может вспомнить название, хотя клянётся себе, что смотрел этот фильм около шести раз. Чимин не выдерживает и пятнадцати минут, начиная дремать вот так вот, на Тэхёне, а тот не может сделать также. В его жизни всегда было много Чимина, потому что самые лучшие друзья. Даже не так. Раздельные половинки чего-то цельного, находящие части себя в другом и эту связь трогательно лелеющие годами. Но даже так, Тэхёну всегда было мало. Постоянно хотелось больше. К примеру, Тэхён не раз засыпал с одной простой мыслью: а каково это, целовать губы, как у Чимина? Они ведь такие розовые, такие большие и влажные. Именно той формы, которая бы идеально захватила тэхёновы. А вот ещё одна мысль: как высоко Чимин может стонать, если ему сделать очень-очень приятно? Это такие мысли, которые кажутся непримечательными и почти нереальными, ведь перед сном чего только не удумаешь. Но когда они стучатся в трезвую голову, пока ты просто на просто смотришь фильм с лучшим другом, и при всём при этом ощущаешь себя бодрым огурцом — вот в эту секунду пора начать волноваться: а вдруг мысли не такие уж и безобидные? С титрами фильма, который Тэхён даже не пытался смотреть, он начинает чувствовать, как Чимина пронимает мелкая дрожь, а пальцы судорожно цепляются за краешки одеяла. Температура поднимается, из сухих губ слышится слабая попытка вытравить из себя неприветливый холод, и Тэхён слегка потряхивает его за плечи, чтобы добудиться. — Чимин-и, — зовёт так трепетно нежно, что врождённо низкий голос звучит так, как если бы где-то поблизости замурлыкал соседский кот. Мальчик, что крепче вжимает себя в лучшего друга, лишь только больше и чаще точит когти о его голую грудь, игнорируя попытки младшего до него дозваться. — Чим, ты дрожишь, — заботливо накрывает гусиную кожу собственными ладонями, растирая предплечья до здоровой красноты, но это не помогает. Обычно и без того достаточно мелкий хён сейчас кажется совсем крошечным. И от того, как его ломает тупая болезнь, Тэхёну хочется забрать хотя бы её часть, чтобы дать Чимину просто перевести дух. — Пожалуйста, — просит, ныряя губами в светлые волосы. На тонкой, бледно-розоватой кожице запоминается пряный, слишком реальный аромат яблока в карамели. Чимин всегда использует только сладкие средства ухода за кожей и волосами. Временами Тэхён может часами пересчитывать чиминовы волоски на голове только для того, чтобы повариться в этом запахе подольше. И сейчас, как бы сильно ему ни хотелось продлить драгоценность близости, нужно было Чимина лечить. Так, чтобы и самому перестать загибаться от уязвимого, едва узнаваемого вида самого живого создания на земле. — Нет, — вдруг порывается вперед Чимин, с хрустом тэхёнового скелета и первобытным страхом, вжимая младшего в простыни. Тэхён чувствует на своей шее его высушенные болезнью губы, ощущает, как немеют пальцы, а по позвоночнику ползет странный, липкий страх внезапно перестать чувствовать Чимина телом. Как будто есть шанс, что хён куда-нибудь денется, пропадёт с его радаров, и только от нелепой вероятности такого события Тэхёну хочется ударить себя посильнее и больше никогда о подобном не думать даже. — Не уходи, — просит Чимин, рисуя влажным дыханием на тэхёновом адамовом яблоке отпечатки таких робких, почти неуловимых слов. Тэхён запросто разрешает ему скручивать себе сухожилия в тяжёлой попытке оставить поблизости. Вообще-то даже ближе, чем густой, непроходимый кислород. А температура так скоро торопится выше, чтобы мальчику раздробить веточки костей под продрогшей кожей, такой бледно-восхитительной, что в Тэхёне загибается счетчик прекрасного. — Я здесь, — обещает младший, путая их коленями, раздавливая под ними один не слишком большой матрас. — Но, Чим, тебе нужно выпить лекарство. Где-то в грудной клетке слышится томный, болезненный плач. Чимин скулит ему между лёгкими, щекоча волосами прямые округлых ключиц. Тэхён гладит по спине, цепляет ногтями остриженный затылок, невозможно осторожно достаёт до лица, где лоб закипает сильнее, чем тэхёнова кровь под кожей. — Дай мне просто сбегать за ним, — просит он, убирая с коротких, тоненьких ресниц чёлку.  — И ты вернешься? Тэхён уже слышит, как стучат чиминовы зубы. Слегка приподнимает с себя мальчика, готовясь засчитывать секунды времени в пути за таблетками.  — Я вернусь. Чимин размыкает дрожащие пальцы, падая на простыни животом. Подбирает под себя подушку и все одеяла, чтобы только перестать ощущать такой дикий холод. Чтобы просто перестать чувствовать что-либо, кроме тэхёнового голоса где-то за ухом и его дыхания, что греет даже спрятанные бабушкиными носками пятки. Восемь секунд. Восемь грёбанных секунд занимает у Тэхёна путь до кухни и обратно, хотя под конец короткого путешествия сердце почему-то заходится где-то в горле. Чимин благодарно принимает на побелевший язык антибиотики, смачивает связки простой водой, а затем трогательно вытягивает ладони вверх, почти умоляя Тэхёна вернуться к нему, в руки, под кожу. Тэхён никогда не хотел ничего так же сильно.

***

Когда человек болеет — его нужно вылечить. И все вокруг норовят помочь ему подняться на ноги поскорее, потому что болезнь выкачивает из мыслей способность их контролировать. То скажет что-то лишнее, грубое, злое. То просто прогонит с глаз, пожелав чего-то похуже скромной простуды. Но с Чимином немного по-другому. Тэхён хочет, правда хочет, чтобы тот поправился. Хотя бы для того, чтобы на чувствительные губы вернулась всеми обожаемая улыбка. Вот только ему страшно, что здоровому Чимину не захочется всего того, что требует его уязвимое к болезням тело, вроде: ленивых объятий часы напролёт, когда собираешь под собой постельное бельё в узлы или тихих, бессмысленных переговоров на темы, от которых кому-то вроде Юнги захотелось бы удавиться на второй секунде. Больному Чимину Тэхён необходим, как кислород. Тэхён больше всего боится, что другому Чимину он неожиданно станет больше не нужен. Постепенно всё возвращается к тому, как было. Возвращаются также и одногруппники, оживляя своими голосами стены общежития. Чимин больше не желает проводить сутки в постели. Ему теперь хватает и парочки конфет от боли в горле, чтобы громко смеяться от хосоковых выходок, а еще стирать пальцы о джойстик чонгуковой приставки. Но заботливый Тэхён никуда не делся и не собирается. Он всё также бережно застилает чиминову постель и меняет простыни на свежие, со стрелками от глажки. Ему несложно предложить лучшему другу с десяток видов зелёного чая, а еще сорваться поздним вечером в круглосуточный магазин за парочкой снеков. И плевать, что макнэ съедает их, не успев донести до Чимина. Плевать, что чай остывает на кофейном столике поверх силиконовой подставки Сокджина, к которому занятый Чимин даже не притрагивается. Плевать до тех пор, пока Чимин временами зовёт Тэхёна, как и раньше, к себе под одно одеяло, чтобы просто в сотый раз пересчитать пальцами родинки на шее, и рассказать о том, как страшно здорово сегодня прошёл его день. — Тэ, — в одну из таких ночей зовёт его мальчик, тычась лбом куда-то младшему в плечо, раскидывая волосы по красивым, жилистым венам предплечья. Тэхён не спит. Он никогда не засыпает первым. У него просто не получается это сделать, пока Чимин ворочается в его тесных объятиях, пробивая носом и губами его открытую грудь.  — Ммм?  — Спасибо, — восхитительный, медовый голос самую малость дрожит. Тэхён не видит, но уверен в том, что Чимин улыбается. И не одними губами, а мило выставив вперёд верхние зубы, сминая под ними полоску красноватой кожицы. Кто угодно потеряет голову от его улыбки. Тэхён потерял свою много лет назад. — За то, что всегда рядом, — он чуть вскидывает вверх подбородок и ждёт несколько секунд, чтобы Тэхён на него посмотрел тоже. — За то, что тебе не всё равно. Тэхён поднимает брови, собираясь сказать что-то о том, как Чимин важен каждому из парней. Насколько он незаменим и как тяжело эту, просящуюся откуда-то изнутри заботу, в себе задавить по отношению к нему. Тэхён почти произносит это вслух, но Чимин вдруг опускает свои мягкие, чуть дрожащие ресницы, и ставит печать своих губ на уголке тэхёнового приоткрытого рта. Затем просто зарывается обратно тому подмышку и, тем самым, прячет порозовевшее до проросших корней на верхушке лба личико, бормоча что-то сильно похожее на:  — Сладких снов, ТэТэ. Тэхён прожёвывает ответ и думает, что больше не будет бояться оказаться Чимину не нужным. Даже если однажды тот даст ему повод от себя отдалиться, Тэхён обязательно вернется обратно, позволив себе пройти парочку шагов дальше, навстречу. И так до тех пор, пока они не привяжутся друг к дружке невидимыми ниточками заржавевшего, но классического «долго и счастливо». Потому что знаете, что? Чёрт! Оно того стоит.