bloody innocence

— Хён, я могу войти? — в дверь кабинета Ким Тэхёна из красного дерева вкрадчиво постучали. — Это Чонгук. — Входи, Чонгук-и, — тут же отозвался пленительный голос, а Чонгук подивился уникальным слуховым способностям директора, ведь он задал вопрос практически шёпотом. Хотя, быть может, Тэхён просто наизусть заучил его привычки: только он обычно стучит три раза вместо положенных в данном месте двух. Кабинет владельца специального закрытого приюта для детей-сирот Innocence был очень просторным и по-деловому уютным. Здесь не было лишней мебели: лишь рабочий стол, кожаный диван, на котором обычно происходили совсем не невинные вещи, парочка кресел и несколько стеклянных стеллажей с фотографиями «выпускников», различными наградами и дипломами, половина из которых была сущей липой для вида. Чонгук об этом, конечно, доподлинно не знал, но догадывался, ведь в данное заведение, гордо зовущееся приютом, привозили совсем не за тем, чтобы вырастить из ребёнка достойного человека и отправить в новую семью, а совершенно для иных целей. И эти цели, говоря откровенно, снились семнадцатилетнему Чонгуку в липких от пота кошмарах. От одной мысли, что через год ему придётся выйти в мир и быть таким же, как и все остальные «готовые», Чонгуку становилось дурно до омерзения. У Чон Чонгука, как и у всех прочих детей в приюте, не было абсолютно никого, кто мог бы о нём позаботиться. Родители его погибли при самых загадочных обстоятельствах, о которых маленькому Чонгуку никто не хотел рассказывать подробно, и тогда, не найдя более никаких альтернатив для существования, в пятнадцать лет он убежал на улицы с небольшим рюкзаком и так там и остался. Чонгук долго скитался из угла в угол, неприкаянный, каждый день скрываясь от людей из социальных служб, ведь совершенно не хотел обретаться в подобных местах, прибиваясь то к бездомным, то к каким-то бандитским группировкам. И так уж случилось, что после года бродяжничества его заметил один очень важный в криминальных кругах человек. Тот самый человек, пустивший по его следу собак-ищеек и закрывший в приюте, после обучив совсем не детским наукам. Любой другой нормальный подросток попытался бы сбежать, спасти свою шкуру и обратиться в полицию, но Чонгук, несмотря на все зверства, которые ему приходилось лицезреть собственными глазами и даже в них бегло участвовать — ведь должен и обязан, — не мог убежать по некоторым важным причинам. Тот человек, заметивший его в рядах мелкой банды, имел до безумия очаровательную внешность и не менее очаровательную душу, крадущую детские сердца. Естественно, проявлялась доброта душевная лишь в ситуациях, когда насилием делу не поможешь, но на тот момент маленький Чонгук абсолютно об этом не знал. Когда директор Ким появился на пороге небольшой затхлой квартирки, принадлежащей лидеру банды, где маленького Чонгука подбили на мелкое барыжничество, он одним взглядом пленил пугливое детское сердце и совершенно не оставил путей для отхода. Ким Тэхён был похож на доброго аристократа, каких Чонгук видел лишь по телевизору, а его улыбающиеся лицо по красоте, казалось, не сравнить ни с чем, что он когда-либо видел. И даже самые обычные вещи: приталенное чёрное пальто, джинсы и фетровая шляпа — сидели на нём до безумия идеально, как на самой ладной модели. Тогда он с долей грации прошёл вглубь кухни, раскидывая мысками натёртых до блеска туфель различный мусор на полу, присел на край скрипучего стула под пристальным взглядом Чонгука, улыбнулся очень тепло и лучезарно, а после достал из-под пальто пушку с глушителем и вынес лидеру мозги за доли секунд, всё так же беззаботно улыбаясь. Первое впечатление лопнуло так же стремительно, как стекло под огромным давлением воды, и Чонгук, страшась за свою жизнь, поспешил свалить из квартиры так быстро, как только мог, попутно наворачиваясь чуть ли не с каждой ступеньки. Он и понятия не имел, для чего этот преступно красивый мужчина переступил порог их дома, но догадывался, что чем-то приглянулся ему, а после убедился в своих мыслях на сто процентов, когда за спиной образовалась погоня из нескольких человек в строгих костюмах и пары страшных слюнявых доберманов. И, так уж случилось, им не составило труда нагнать тощего и обессиленного мальчишку через пару кварталов. Так Чон Чонгук оказался здесь. Здесь — слово достаточно красноречивое, чтобы описать всё это место. Здесь — это двадцать пять детей от тринадцати до восемнадцати, обучающиеся не только грамоте и точным наукам, но и отбиранию человеческих жизней. Здесь — это не обычный сиротский приют с жестокими тетками-воспитательницами, а огромный особняк на окраине города, обнесённый колючей проволокой, со стороны похожий на тюрьму. Здесь — это двадцать пять подрастающих наёмных киллеров, которым предстояло работать не только на мелких криминальных шишек, но и на правительство. Здесь — это место, где из детей выламывали все слабости и давали в руки оружие, разрешая убивать друг друга. Здесь — это директор «приюта» Ким Тэхён, на которого молились, как на идола. И, как уже можно было догадаться, Чонгук на Тэхёна молился тоже. Даже больше, чем молился. Стыдно в этом признаваться, но он любил его. Ни как воспитателя, ни как родителя, ни как друга, каким он являлся многим, а как мужчину. Как безумно обворожительного мужчину, которому хотелось продаться до последней капли. Подобные стремления, впрочем, разделял не только Чонгук, но и ещё до кучи мальчишек, которых он частенько замечал выходящими из кабинета директора с опухшими губами, тёмными пятнами на коже и абсолютно счастливым видом, даже если они немного прихрамывали. По началу Чонгук не мог понять, что с ними происходит, но потом, заглянув в кабинет не к месту и времени, увидел всё воочию. Увидел, как его светоч, как его божественный идол на том самом диване, на который сейчас с ненавистью смотрит Чонгук, с абсолютно умиротворённым лицом трахает соседа по его комнате, а тот выгибается под умелыми руками и абсолютно отвратительно стонет, прижимаясь ближе. Мыслей о том, чтобы растерзать мальчишку и бросить за порог, у Чонгука не возникло, как никогда не возникало стремлений брать в руки оружие и учиться его использовать. Учителя, являющиеся, на самом деле, мастерами своего дела, часто прибегали к насильственным методам, чтобы заставить сирот подчиняться, но с Чонгуком данный фокус не прокатывал. Он мог быть избит, мог быть кинут в промозглый изолятор без еды и воды на многие дни, мог быть переломан в нескольких местах, мог не видеть неделю, а то и больше, мог быть кинут на растерзание собакам, которые почему-то полюбили его и терзать не спешили, но он не ломался. Возможно, всё дело в огромной силе духа, быть может, Чонгук был страшным гуманистом, а может быть, просто по-бараньи упрямым. И хоть половина из этих качеств приветствовалась в приюте, вторая же должна была быть искоренена на корню: дело, для которого множество профессиональных убийц готовило детей-сирот, не нуждалось в такой вещи, как бесполезный гуманизм. Чон Чонгук любил людей. Оставшись без родителей, он понял, что мир за порогом его дома не настолько жесток, как показывают на синих экранах. Бывало, ему давали от ворот поворот и гнали взашей с улиц, но зачастую он мог найти приют, горячую еду и нескольких приятных собеседников на пару дней. Но если расставлять приоритеты, Ким Тэхёна он любил больше. Любил и желал, чтобы тот сделал с ним то же самое, что и с тем парнем. От одной мысли, что директор будет настолько близко, у Чонгука подкашивались колени и трепетало внизу живота. Да, он безумно хотел, чтобы директор ненавистного ему приюта, откуда каждый день вывозят трупы, трахнул его. И в этом, на самом деле, не было ничего странного и сверхъестественного. Кнут и пряник — подобная система прекрасно работала в данном месте. Если Чонгука избивали за непослушание практически до полусмерти, на следующий день около своей кровати в лазарете он мог найти спящего Тэхёна, держащего его за руку своей безумно изящной смуглой ладонью. Если Чонгук не мог стоять на ногах, полностью истощённый несколькими днями в бетонной коробке-карцере, Тэхён оказывался рядом и подхватывал его на руки, как пушинку, трепетно прижимая к своей широкой груди. Если раны Чонгука кровоточили и саднили, Тэхён возникал подле него, как чёрт из табакерки, держа в руках аптечку и сочувственно улыбаясь. Ким Тэхён являлся ангелом приюта, всепрощающей «сестрой милосердия», но тем не менее был ещё и самым настоящим дьяволом воплоти, без тени сожаления избавляющимся от неугодных. И это поведение, строго разграниченное на несколько типов детских характеров, подкупало не хуже леденцов, вот только не каждый хотел директора так, как хочет Чонгук. Хочет, но до дрожи в коленях боится быть отвергнутым и вынесенным бездыханным вперёд ногами с дыркой в черепе. Зачем Тэхёну такой бесполезный подросток, не способный даже выстрелить в человека, голова которого накрыта мешком, не говоря уже о мастерском обращении с ножом, хоть и прекрасно обращается с винтовкой? Но уж если он до сих пор здесь и жив, хоть и самую малость нездоров, стоило попытать счастье. Терять Чонгуку, говоря откровенно, абсолютно нечего. — Ты что-то хотел, малыш? — невероятно низким баритооном спросил Тэхён, разбирая какие-то бумаги за столом, а Чонгуку вдруг показалось, что весь его хрупкий мир дрожит перед глазами и норовит уйти из-под ног. — Опять что-то натворил, да? Знаешь, ведь для твоего же блага стоит слушаться учителей и делать всё, что они тебе говорят, если хочешь выбраться за пределы приюта живым и здоровым. Кстати, ко мне заходил Чонсу и хвалил тебя за меткий глаз. Это, кажется, первая похвала за последние пару месяцев. Если будешь стараться, я подарю тебе лучшую снайперскую винтовку, какую ты только попросишь. Как тебе такой вариант? Чонгук не хотел винтовку. Чонгук хотел Ким Тэхёна. Хотел, но боялся вставить хоть слово. Он всё ещё помнил ту ситуацию в доме лидера маленькой криминальной банды, ведь Тэхён всадил ему пулю в лоб в тот самый момент, когда парень раскрыл свой рот, попытавшись вставить что-то посреди разговора. Хотя, впрочем, Чонгук был совершенно не прочь умереть от рук директора. От этих изящных рук с длинными пальцами и массивными запястьями, которые хотелось ощущать каждой клеточкой своего тела. — Хён, — и хоть Тэхён был директором, совершенно не приветствовал никаких других обращений, кроме «хённим», ведь подобное располагало к доверию ещё больше. — помните, как я зашёл к вам без спроса пару дней назад? — шумно сглотнув, пролепетал Чонгук, подойдя к резному деревянному столу поближе, жадно окидывая взглядом каждый сантиметр желанного тела. — Когда я трахал твоего соседа по комнате? — не отрываясь от отчётов и не поднимая глаз, абсолютно обыденно и безупречно обыденным тоном спросил Тэхён. — Д-да, — заикаясь и краснея, пробормотал Чонгук, сделав ещё один шаг вперёд. — Помню, — легко кивнул головой Тэхён, и его удивительно густые тёмно-русые волосы полностью закрыли проницательные карие глаза, — только не понимаю, почему ты меня об этом спрашиваешь. Он до тебя домогается? Если да, то идти ко мне не самая лучшая затея. Ты и сам прекрасно знаешь, что нужно делать. Я в ваших детских песочницах копаться не хочу. — Не в этом дело, — оказавшись в пяти сантиметрах от стола, Чонгук задействовал всю свою решимость, чтобы упереть руки в столешницу, тем самым заслужив слегка недоуменный холодный взгляд, казалось, простреливший лоб навылет. — А в чём же? — положив лист в синюю папку, Тэхён опёрся локтями о стол и подпёр ладонями подбородок, заставив Чонгука буквально поперхнуться порцией вдыхаемого кислорода от безупречной грации его движений. Вблизи Ким Тэхён был ещё прекраснее, чем издалека. И хоть он смотрел холодно и отстранённо, да и словно сквозь человека, совершенно не видя в нём личность, взгляд его притягивал намертво. Эти выразительные тёмно-карие глаза в обрамлении длинных ресниц пленяли и полностью лишали воли. Общая смуглость лица прекрасно контрастировала с цветом волос, а фигурные нос и губы завораживали и не давали отвести от них взгляда. Тэхён был похож на искусную скульптуру, на куклу в полный рост, созданную самым талантливым в мире человеком, забывшим вложить в неё хотя бы немного человеческих чувств. И это, впрочем, было совершенно неважно, оттого что в директоре, казалось, была заложена определённая строгая программа, выходить за рамки которой воспрещалось и каралось смертью. Он обладал прекрасным самоконтролем и не позволял себе лишних телодвижений, хоть и поговаривали, что раньше, прежде чем основать приют, Ким Тэхён утопил половину страны в крови всё с той же беззаботной улыбкой. Чонгука данные слухи не пугали. Чонгук знал, на что способен Тэхён: он видел это собственными глазами и благоговейно боялся, но также знал и то, что директор имеет кое-какие слабости. Слабость на хорошеньких мальчиков, говоря откровенно, а Чонгук был очень хорошеньким. Будучи высоким подтянутым брюнетом с выразительными оленьими глазами и редкими талантами, он являлся самым первым кандидатом на сотрудничество с правительством, ибо сильные мира сего очень любили смазливеньких мальчиков, даже если они профессиональные убийцы. В качестве охраны, в общем-то, выходцы из приюта использовались тоже. — Я хочу так же, — жалобно проскулил Чонгук и подался ближе, практически уткнувшись лбом в лоб директора, шумно выдохнув в его озадаченное лицо. — Так же? — вопросительно изогнул густую бровь Тэхён, не отстраняясь, чуть касаясь своими губами искусанных губ Чонгука. — То есть ты хочешь, чтобы я взял тебя прямиком на этом столе, Чонгук-и? — Хочу, хён, — обжёг горячим дыханием кожу ещё раз и резко рванул вперёд, полностью забираясь на стол и впиваясь губами в восхитительно пухлые губы директора, подлезая ещё ближе через завал бумаг и требовательно проскальзывая в горячий тэхёнов рот языком. Ответив на неумелый мальчишеский поцелуй, Тэхён обхватил Чонгука за ладную талию и стащил со стола лёгкое тело на свои колени, разбросав часть бумаг в разные стороны. Грубо покусывая его губы и забираясь языком всё глубже, смущая подростка всё больше, Тэхён улавливал металлический вкус крови с подживших ранок и чужую дрожь, расходящуюся по всему юному телу горячими волнами. Сжав его бока сильнее, оставляя отметины от подушечек пальцев, он почувствовал, как сильные руки обвиваются вокруг его шеи, а в живот недвусмысленно упирается стояк, требуя большего. И как бы Тэхён не сходил с ума по красивым подросткам, растлевая одного за другим, будучи для них богом и дьяволом, он был обязан извлечь из данной ситуации максимум выгоды. — Знаешь что, Чонгук-и, — разорвав поцелуй и отстранив явно недовольного подобным поворотом событий упрямого подростка, прошептал ему на ухо Тэхён, прижав к себе ближе и скользнув кончиком языка по слегка рваной мочке уха, снова почувствовав сладкую дрожь и совсем тихий медовый полустон с припухших губ, — я трахну тебя, но только при одном условии. — При каком, хён? — прижимаясь ближе, чуть ли не умирая от бешеного стука сердца в висках и осознания, что он так близко, совсем рядом, вжимается в своего идола и вдыхает с его широкой шеи запах терпкого парфюма, так ему подходящего и сводящего с ума, поражаясь собственному надломленному голосу, просипел Чонгук, судорожно собирая пальцами ткань тэхёнова чёрного пиджака на его спине. — Принеси мне голову своего соседа по комнате, Чонгук-и, — прошелестел низким пошлым шёпотом по нежной коже, легко толкнувшись бёдрами в зад Чонгука, снова сорвав с его губ жалобный стон, — и я сделаю с тобой всё, что ты захочешь. — Н-но… — хотел было возмутиться Чонгук, но горячие губы, скользнувшие по изгибу шеи, мигом выбили все посторонние мысли, превратив Чонгука чуть ли не в податливую марионетку. — Всё-всё, что я захочу, да? — откинув голову от удовольствия, на грани слышимости спросил он, прикрыв глаза. — Именно так, — кивнул директор, пощекотав чёлкой чонгукову шею и мягко отстранив от себя подростка, сгоняя со своих колен. — И как мне это сделать? — словно под гипнозом, полностью заворожённый и сломленный, пролепетал Чонгук, слегка пошатываясь и схватившись за край стола, всё ещё ощущая тэхёновы губы на своей чувствительной коже. — Тебя этому учили, Чонгук-и, — пристально посмотрев прямиком в его глаза, а не как всегда куда-то сквозь, пробасил Тэхён, улавливая каждую эмоцию на симпатичном лице. — Ты прекрасно знаешь, что делать. И все инструменты, которыми ты можешь воспользоваться, находятся в твоей личной тумбочке. Точно так же, как и у всех остальных. Разве ты забыл? Или ты снова разбросал их по всему дому, несносный ребёнок? — Разбросал, — согласился Чонгук осипшим голосом, борясь с дрожью в коленях, потому что так, как смотрит на него директор сейчас, он не смотрел на него ещё никогда. Так… так пленительно, так опасно для рассудка. — Они мне не нравятся. Тяжело вздохнув, не спуская с Чонгука глаз, Тэхён запустил руку внутрь приталенного пиджака и выудил из внутреннего кармана изящный нож-бабочку со стальной ручкой, усеянной выгравированными цветами и колючей лозой. Чонгук ещё никогда не видел этот нож, но если он находился у директора, не составляло труда понять, что данная вещица с радужным лезвием отобрала далеко не одну жизнь, а сейчас ложится в его протянутые ладони, словно древний и очень ценный артефакт, стоящий миллионы. Миллионы чонгуковых нервных клеток. Рассмотрев нож со всех сторон и обнажив красивое тонкое лезвие, Чонгук шумно сглотнул обильную слюну и вопросительно посмотрел на Тэхёна, который уже занимался своими делами: подобрав пару листов бумаги с пола, он внимательно скользил взглядом по печатным строчкам. И был он похож скорее не на директора «сиротского приюта», а на директора большой корпорации, у которого совершенно не было времени на глупых подчинённых. Впрочем, доля правды здесь всё же присутствовала: времени на Чонгука у Тэхёна не было совершенно, но раз он так сильно хочет быть разложен чуткими руками, по локоть запачканными в крови, Тэхён мог убить нескольких зайцев одновременно: освободить себе немного времени на подготовку одного из выпускников, заставить Чонгука наконец-то убить человека, а после побаловать себя нежной подростковой плотью. Чем не замечательно? — Хён, то есть мне нужно отделить его голову от тела и принести вам в кабинет? — отходя чуть дальше, пятясь спиной к двери, сипло пробурчал Чонгук, пряча нож в карман синих линялых джинсов. — Да-да, — торопливо ответил Тэхён, не отрываясь от своего занятия, — можешь даже мне на стол её положить, если захочешь. И хоть Тэхён не был полностью уверен в Чонгуке, ведь тот за всё время пребывания в приюте не покалечил ещё ни одного человека, отказываясь пачкать руки и крича о вопиющей любви к человечеству, в своей убедительности уверен был на сто процентов, как и в том, что из Чонгука получится прекрасный киллер. Не пропадать же добру в хладной земле, тем более такому способному, верно? Вить верёвки из людей, добиваясь своего, директор умел мастерски. Вывалившись за дверь, Чонгук, тяжело дыша и пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, привалился к прохладному дереву спиной и глубоко задумался, выкладывая на весы совести некоторые весомые факты. Он огромное, просто бесчисленное количество раз отказывался подчиняться учителям, за что получал свои заслуженные наказания, он без слёз оплакивал всех погибших и клялся самому себе, что никогда не использует оружие по прямому назначению, он считал убийство огромным грехом, но… Но что же сейчас? Из-за слов своего бога, своего прекрасного идола, он готов был пойти прямиком к тому мелкому ублюдку и нанести ему под сотню ножевых, напившись его кровью. Он готов был взять этот притягательный пожарный топор с его законного места и отрубить бездумную голову мрази, посмевшей так стонать под его Тэхёном. Он готов был… И правда, он был полностью готов, сжимая в одной руке нож-бабочку, а во второй рукоять небольшого, но чертовски острого топора. В полузабытьи дойдя до комнаты, которую Чонгук делил с тем самым подростком, лёгшим под Тэхёна, стеклянным взглядом выхватывая из тумана мимо проходящих и удивляющихся от слишком воинственного вида безобидного, на первый взгляд, Чонгука, он застал Сыну на своём месте за чисткой любимого ЗигЗауера. Шестнадцатилетний подросток с высветленными до молочного отросшими волосами, ладной хрупкой фигуркой и безумно сальным взглядом, держал в руках маленькую маслёнку и непонимающе хлопал глазами, заметив в руках Чонгука вещи, которых там не должно быть. Весь приют знал, что Чонгук терпеть не может холодное оружие, только если огнестрел, да и то снайперские винтовки, но сейчас он держал в руках красивый нож, вроде как принадлежащий директору, и пожарный топор, а взгляд его глаз отражал глубокое и неизлечимое сумасшествие. Лицо Чонгука застыло в одном бесчувственном выражении, словно маска, а глаза, глубокие и очень тёмные, глядели с отстранённостью и замогильным холодом. Сглотнув, Сыну положил часть пистолета на ткань и поднялся Чонгуку навстречу, желая спросить, что у него случилось. — Чонгук, в чём де… — не успел он задать вопрос до конца, как в живот подростка упёрлось тонкое лезвие ножа, а через секунду он явственно услышал треск собственной рубашки и ощутил жуткую боль, отшатнувшись в сторону. Отбросив топор на свою кровать, Чонгук схватил ошарашенного Сыну за волосы, подтянул к себе поближе и нанёс ещё один удар куда-то в район правой почки. Завопив от боли, подросток попытался вырваться, но хватка Чонгука оказалось железной: весь он сейчас представлял из себя безжизненную жестянку с одной единственной командой на убийство. Нанося один удар за другим, опрокинув Сыну на кровать, упершись коленом в бешено вздымающеюся грудь и полосуя тонким лезвием по бледной коже, Чонгук совершенно ничего не чувствовал, словно в его теле порваны все провода, закорочены цепи, и сломаны переключатели, двигая конечностями на автомате. Пятый, девятый, тринадцатый… Он считал удары бесчувственным, механическим голосом, а по приюту прокатывались хрипы и болезненные крики, полные ужаса, пока не затихли ровно через двадцать колотых ран в грудь. Пропитываясь кровью, оседающей на руках, лице и шее, Чонгук продолжал колоть уже безжизненное тело, вспарывая кожу, случайно слизав пару пока ещё тёплых капель с губ. Он был абсолютно безумен, воодушевлён чужим приказом, за который мог получить очень большую награду, оттого чужая жизнь в данный момент для него абсолютно ничего не значила. Да и какая разница? Одним отбросом больше, одним меньше. Невелика потеря. Особенно в этом смрадном месте, где металлическим запахом был пропитан практически каждый угол, будто весь дом выкупали в чане с кровью. Где детей учили убивать себе подобных, а потом насиловали в своё удовольствие, делая из них зависимых кукол. В месте, где накачивали наркотиками, чтобы побороть страх, а потом доводили до страшных ломок и криков о помощи. В месте, где очаровательный директор мог приказать принести ему голову соседа по комнате, чтобы исполнить твоё желание, а ты не мог отказаться. В месте… Отстранившись от обезображенного трупа, на котором, казалось, и живого места не осталось, Чонгук последний раз скорее от истерики полоснул блестящим лезвием по тонкой шее и отшатнулся в сторону от струями выплескивающейся артериальной крови, отплёвываясь от алых капель. Замечательно. Просто, мать вашу, прекрасно. Он держался год, целый злополучный год, не давая себя сломать, а сейчас собственными руками зарезал человека. И всё ради чего? Ради того, чтобы его трахнул Ким Тэхён? Ради того, чтобы он был настолько близко, насколько был с этим ублюдком? Ради того, чтобы он любил только его? Стоило ли оно того? Да, определённо стоило, даже если убийца, даже если сломался, даже если весь в крови, а перед тобой просто кусок мяса, который нужно разделать и принести его голову, обмотанную подарочной лентой, своему дорогому идолу. И ведь как просто, оказывается, забрать чью-то жизнь. Так просто, что даже смешно. В самом деле, смешно. Истерически рассмеявшись, Чонгук упал рядом со своим уже мёртвым соседом по комнате, посмевшим позариться на его идеалы, отбросил нож куда-то в угол комнаты, притянул всё ещё тёплое тело к себе за безжизненные плечи и обнял, пропитывая белую футболку красным. Просто обнял, радуясь, что он наконец-то смог сломать свои барьеры, смог справиться с простой задачей. С самой простой и лёгкой на свете. И ведь нет ничего легче убийства, если за это будет награда. Правда ведь? Правда? Самая лучшая награда, и его сосед убит его же руками. Существует ли между двумя этими фактами хоть какая-то связь, кроме совсем очевидной, от которой на глаза наворачиваются слезы? Резко прекратив смеяться, Чонгук всхлипнул пару раз и зарыдал. Громко, отчаянно, на весь особняк, прижимаясь ближе к остывающему Сыну, проливая слёзы на окровавленное плечо. — Прости, прости, прости… — как заведённый, повторял он, всхлипывая всё громче, пряча окровавленное лицо в молочного цвета волосах. — Я должен был. Ради него, ради моего бога. Обязан… Провалявшись в обнимку с трупом, который время от времени дёргался из-за естественных судорог, минут пятнадцать, Чонгук ждал, когда же в комнату войдёт хоть кто-нибудь, но никто так и не пришёл. И не придёт, ибо всем было плевать. Да, они делали из детей монстров, да, они тряслись над каждым кадром, заставляя его перекраивать себя с ног до головы, но если на ком-то лежала определённая метка, как на Сыну, любой мог запросто убить его и оставить всё так, как есть. И самое страшное в том, что эти самые метки раздавал подросткам именно Тэхён. И было неизвестно, что они означают, пока не поступал очевидный приказ. И если директор помечал тех, с кем переспал, у Чонгука намечались огромные проблемы. Впрочем, плевать. Впрочем, Чонгук готов ради Тэхёна на всё, даже если он предложит самостоятельно пустить себе пулю в лоб. Поднявшись с кровати, откатив труп в сторону, с сожалением подумав, что придётся выкидывать и постельное бельё, и матрас, и любимую белую футболку вместе с джинсами, Чонгук окинул взглядом место преступления, посмотрел на свои окровавленные руки и глубоко вздохнул, смирившись с неотвратимым. Ещё поплачет и займётся самобичеванием он потом, а сейчас стоит закончить начатое, чтобы окончательно не тронуться умом. Стащив Сыну на пол за лодыжки, Чонгук нашёл топор, сел около тела на колени и приценился, подползя ближе к голове. Если представить, что перед ним труп животного, отделить плоть от костей не составит никакого труда. Если представить, что перед ним просто слишком искусный пластмассовый манекен, будет ещё легче, но… Закрыв глаза, занеся топор над головой и истерически вскрикнув, Чонгук обрушил сильный рубящий удар прямиком в разрез на шее мертвеца, услышав противное, просто отвратительное чавканье мёртвой плоти. Содрогнувшись и открыв один глаз, Чонгук увидел, что топор вошёл в шею практически полностью, но застрял где-то в позвонках. С блевотным хлюпаньем вытащив лезвие, борясь с приступом тошноты, Чонгук нанёс ещё один удар, не колеблясь, полностью отделив от тела откатившуюся на пару сантиметров по залитому кровью ковру голову. Посмотрев на свою работу ещё раз, Чонгук не смог сдержать рвотного позыва и его вывернуло завтраком прямиком на неровный срез, пестрящий красным мясом. Судорожно утерев рот и метнувшись в сторону угла, Чонгук обнял колени, потрясся ещё с минуту в тихих рыданиях и смирился. Да, он отрубил голову своему соседу по комнате. Ну и что с того? Хорошим он всё равно не был, отличался шлюховатостью и некой жестокостью, любил добивать своих жертв выстрелом в грудь, так что, да, невелика потеря. Но для Чонгука… Что всё это для него значит? Что он теперь сможет в полной мере окунуться в тот мир, в который для него так заботливо отворил двери Ким Тэхён? Что? Что, мать вашу, он теперь будет делать? Занятие нашлось быстрее, чем он успел хорошенько обдумать дальнейшие перспективы. Встав на ватные ноги, Чонгук подошёл к обезглавленному телу Сыну, подцепил мыском кроссовка уголок ковра, откатил тем же самым мыском голову чуть дальше и завернул труп в импровизированный саван, бросив туда же топор. Закончив, утерев кровавый пот со лба, Чонгук нашёл в углу тэхёнов нож, в пограничном между обмороком и холодящим страхом состоянии взял отрубленную голову за волосы, в открытых стеклянных глазах которой навечно поселился леденящий ужас, и тихо вышел из комнаты, направившись в кабинет директора. Искать какую-либо ленту, чтобы обвязать «подарок», он не решился. Встретив по дороге учителя, отшатнувшегося от выпачканного в крови ученика, как от прокажённого, страшась ледяной бездны его тусклых глаз, Чонгук, пошатываясь, словно в забытьи, снова постучал в директорскую дверь ровно три раза вместо заученных двух. Не дождавшись ответа, запачкав резную ручку алым, Чонгук ввалился в кабинет и решительно прошёл вглубь к столу, бросая голову прямиком на гору бумаг, как Тэхён и просил. — Я всё сделал, — безэмоционально пробормотал он, посмотрел на директора нежным, радостным, но абсолютно безумным взглядом, и упал рядом с ногами Тэхёна на колени, зарывшись в них лицом, хватаясь за крепкие бёдра трясущимися и бордовыми от застывшей крови пальцами. — Я принёс вам его голову, хён. Вы довольны? Отъехав на стуле от стола на несколько сантиметров, протащив за собой Гука, повисшего на его коленях безжизненной куклой, Тэхён сначала окинул ничего не выражающим взглядом отрубленную голову Сыну, запачкавшую его документацию мазками подсохшей крови, потом окровавленный нож, лежащий рядом, а после перевёл взгляд на полностью сломленного, дрожащего и подавленного мальчишку, по самые уши перепачканного чужой кровью. И ведь как прекрасно хаотичные мазки смотрелись на его смуглой коже. Как красиво кровавые разводы разбегались по его мускулам на руках. Как очаровательно смотрелся красный бархат на пальцах, сжимающих тэхёнову кожу бёдер. Завораживает. Завораживает и заставляет поднять к себе заплаканное пленительное лицо, одним взглядом приказав мальчишке сесть на колени. Заставляет достать из кармана белоснежно белый платок, стереть с подрагивающих губ мазки крови, смочив ткань слюной. Заставляет почти любовно смотреть в преданные затуманенные глаза, даже не думая убирать настойчивые руки, торопливо расстёгивающие пуговицы пиджака, а после и чёрной рубашки. Заставляет вжать в себя до хрипучего выдоха, до скулящего «трахните меня, хён», до болезненного поцелуя с привкусом крови. И ведь Тэхён совсем не шутил, говоря о награде. Он был абсолютно серьёзен и сейчас, когда Чонгук полностью готов начать новый курс обучения, собирался исполнить любое его желание, пока мальчишка тянется к нему так беспомощно, так отчаянно, позволяя стянуть с себя футболку. Пока его колотит от страха, душевной боли и отвращения к собственной личности, перемешанного с дьявольским возбуждением и желанием одного лишь Тэхёна. Пока он жмётся так близко, так жарко, елозя задницей по беспокойному члену, пачкая кровью и Тэхёна, заполняя весь кабинет едко-металлическим запахом, горячо любимым ворующим детские души директором специального закрытого приюта для детей-сирот Innocence.