one bad night;

Hayley Kiyoko — One Bad Night

За руль пьяным запрещено, но Чэён плевать хотела. Вставляя ключ в замок зажигания, она оборачивается и склоняет голову, безучастно рассматривая Лису, пока та не садится на соседнее сидение. Машина трогается с места почти сразу, и Лиса вцепляется в ремень, которым планировала пристегнуться, пока не отбросила эту идею к чёрту. Она всегда ненавидела машины без крыш, но теперь в её предпочтениях нет ни доли важности. Колючий ветер бьёт в лицо, когда машина разгоняется, и именинница отпускает руль, прикрывая глаза и поднимая руки высоко. Раньше она кричала, когда так делала, Лиса точно знает; кричала, пока что-то не сломалось в её устройстве. Чэён просто старается глубже дышать, несмотря на гипервентиляцию. Открыв глаза и опустив онемевшие пальцы на руль, Чэён почти задыхается. Машина летит по пустому шоссе, минуя пригородные дома; город выплёвывает их на пустую широкую дорогу. Огни перед глазами мелькают с бешеной скоростью, и глаза не успевают рассмотреть что-то конкретное. Пальцы уже не чувствуют ничего; Лиса кутается плотнее в ветровку, обнимает себя руками и скрипит зубами, не пытаясь прервать отправленную тишину. Полгода назад с Чэён было приятно молчать, пока не выяснилось, что они предназначенные. Чэён ведь не лесбиянка. Точно. Машина останавливается у обочины с резким скрипом колёс о потрескавшийся асфальт. Пока шпильки Чэён с глухим стуком проходятся по асфальту, Лиса откидывается на спинку сидения и задирает голову, рассматривая ясное звёздное небо. Неизвестно, радоваться или бояться, потому как здесь уже давно нога человека не ступала, а ближайшие фонари в ста метрах от импровизированной парковки. В боковое зеркало видно, как задирается короткое платье Чэён, когда она переваливается через дверцу к задним сидениям, доставая из дальнего угла запасённую бутылку вина. Её бывший отдал за эту блестящую одёжку целую кучу, как говорила Чэён, вернее восклицала, пытаясь вывести тёмное пятно от красного вина у декольте. Кажется, она до конца жизни будет припоминать Лисе, какая она неуклюжая, раз споткнулась на ровном месте и испортила такую вещицу. Пробка улетает под машину, и Чэён пьёт из горла, забывая правила приличия, наплевав на капли, струящиеся от подбородка к вырезу и впитывающиеся в старое пятно. Глоток за глотком вино исчезает, и скулы сводит от горечи, только отрываться нет желания. Придётся смотреть в глаза Манобан, потому что она наблюдает и сейчас, положив голову на сцепленные ладони. А пока вино гложет вину, Чэён не чувствует ничего, кроме морозного ветра по коже. Но кислорода нет, приходится оторваться от горла. Чэён еле заметно покачивается на подгибающихся ногах, но Лиса открывает дверцу и выходит, еле слышно захлопывая, хоть и идёт к капоту, пытаясь не рушить чэёново правило о личном пространстве, установленное месяцев пять назад, когда Лисе приспичило обняться. Она косит в сторону старшей, пытаясь подсчитать расстояние правильно, чтобы оказаться рядом, если в один миг Чэён просто не удержат ноги. Бутылка с недопитым вином отправляется обратно на сидения, пачкая кожаный салон. Покачиваясь, Пак приближается к младшей и упирает руки в капот по обе стороны от неё, как только Лиса дёргается, чтобы уйти. — Почему ты меня избегаешь? — пьяное горячее дыхание в ключицы; Чэён вешается на шею и трётся носом о кожу, вдыхая еле уловимый парфюм. Оголившаяся кожа соприкасается с заснеженным капотом; Манобан выдыхает сквозь плотно сжатые зубы и упирается кулачками в чэёновы плечи, предпринимая попытки оттолкнуть — безуспешные, и не потому что Лиса слаба. Её вжимают в безжалостный холод, не дав права выкарабкаться. Она стискивает зубы, чтобы не разразиться истерическим хохотом. Вместо него вылетает другое: — Ты будешь жалеть об этом, когда протрезвеешь. Чэён усмехается. Она, если честно, не лесбиянка, просто Лиса так идеально подходит габаритами под её ладони; под её прикосновениями плавится, до хруста в позвонках выгибается навстречу, не прекращая устало улыбаться. Выдалась холодная февральская ночь, и приходится искать тепла друг в друге. Жжение вина в горле распространяется изнутри, расслабляя мышцы, и тело ощущается безупречно лёгким, почти невесомым и несуществующим. По костям бьёт жаром, когда Лиса сама руку на чэёнов затылок кладёт и рассматривает внимательно из-под слегка отросшей обесцвеченной чёлки. Она смотрит. Она всегда только смотрит. Лиса молчит, даже когда ей сердце разрывают без наркоза. Чэён кладёт руку на её тонкую шею и впивается ногтями в кожу, надеясь проткнуть насквозь. Выжимает из неё последние силы с остатком, мстя каждой царапиной за выведенное чёрным имя на запястье. Её кроет, как от новой дозы, но не отпускает, потому что Лиса обнимает за шею и продолжает касаться, молча усмехается и трогает ключицы, плечи и грудь, останавливаясь на последнем и наклоняясь к старшей, слушая её сердце, готовое разорваться от такого ритма. Она пьянеет, так и не сделав ни глотка, и на щеках горит едва заметный в темноте румянец, а чёлка липнет ко лбу. Чэён поднимает левую руку, чтобы смахнуть лишние пряди, лезущие на лоб, а на глаза Манобан попадается привычная кипа браслетов на месте, где должно быть её имя. А под браслетами несколько слоёв чёрного перманентного маркера и отчаянные попытки содрать с себя неизбежное. Чэён называет это простой необходимостью, в то время как для Лисы её прикосновения — весь существующий кислород. Пальцы оглаживают мягкую кожу Манобан, проезжаются по каждой родинке, и зрительный контакт ни на миг не прерывается, Чэён лишь усмехается криво. Это же привычно. Лиса молчит, хотя Чэён бы душу продала, чтобы услышать её голос в последний раз, прежде чем умереть от разрыва сердца. Чэён цедит о ненависти, с губ Манобан срывается еле слышный выдох; от неё разит мятой и совсем немного пахнет духами. У Пак попросту не стало парня, как только тот увидел её предназначение и имя по паспорту, а у Лисы никого, кроме Пак, никогда и не было, как и тяги к кому-то ещё. Длинные ногти впиваются в кожу на щеке; Лиса сглатывает, а в её глазах стоят слёзы, хотя улыбка не пропадает с лица по-прежнему. Раньше Лиса часто смеялась, пока что-то не сломалось в её устройстве. — Как будто со стеной, ей-богу, — шипит Чэён. — Скажи что-нибудь. Скажи что угодно! Лиса улыбается шире, накрывает её руку своей, поглаживая большим пальцем запястье, и чужая хватка ослабляется, оставляя на коже тёмные лунки от ногтей. Манобан переплетает их пальцы. — Чтобы ты снова просила меня заткнуться? Она шепчет почти неслышно, только у Чэён все внутренности переворачиваются, а к горлу подбирается тошнота. Головокружение исчезает вовсе, а опьянение кажется игрушечным. Вино выплёвывает обратно всё украденное и оставляет Пак тонуть в своих руинах. На запястье Манобан возле аккуратного «Пак Чэён» всегда красовались крошечные бабочки от блестящих гелиевых ручек, пока та не сказала их стереть. Глаза Лисы всегда были переполнены преданностью, пока Чэён не попросила перестать смотреть. Её голос всегда становился панацеей, пока Чэён не заставила её заткнуться. Но что-то внутри непрерывно разъедает Чэён, даже когда она умоляет перестать. Она прикусывает губу, борясь с желанием сказать что-то не то, и ощущает лишь то, как по щекам стекают фантомные горячие струйки. Они существовали полгода назад, пока Пак не разучилась плакать. Она прикусывала губы до кровавых следов и билась лбом о стены, заставляя себя перестать, ведь встречаться с девушкой — ещё более неправильно, чем страдать. Определённо. Лиса тоже перестала плакать, потому что Чэён жгло запястье от каждой проронённой слезинки предназначенной. Рука сползает с капота и медленно перебирается на талию Лисы, и теперь страдает её футболка, которую Чэён сминает, не задевая кожи. Волосы Манобан — песок меж её пальцев, и он ускользает со всеми возможностями и надеждами хоть на что-нибудь после всего сказанного. Вершина ледника тает, оставляя за собой километры под водной толщей, и остаётся лишь надеяться, что когда-то ото льда не будет ничего. Губы выписывают воздушные траектории по шее Лисы, перемещаясь к плечам и, наконец, запястью. Чисто выведенное «Пак Чэён» прижилось в её венах с совершеннолетия, сам же чэёнов образ в голове — с далёкого детства. Они часто держались за руки, и в мыслях не было, что когда-то их запястья наэлектризуются так, что током прошибать будет от каждого прикосновения. Браслеты один за другим падают на землю, и бусинки рассыпаются по асфальту, раскатываясь в разные стороны. Оголяются синеватые вены и жирные чёрные полосы, зачёркивающие проклятые тринадцать букв. Запястье чэёново выжигает снегом, но буквы не являются на свет. — Пожалуйста, не трогай меня. Чэён беззвучно выдыхает облачком пара в шею Манобан и отстраняется. В младшей есть что-то вроде магнита, тянущее к себе с сумасшедшей силой, и при любой попытке отойти связывающие их нитки натягиваются до предела, обещая столкнуть их вновь, и болезненно; но Чэён находит в себе силы и возвращается на водительское сидение, уже не пытаясь унять дрожь. На запястье остаётся ещё один браслет, тот, что оказался подарком Лисы на четырнадцатый день рождения. Чэён снимает его молча, стараясь не поднимать взгляда, когда Лиса садится рядом, и надевает на правую руку, обещая себе обязательно очистить запястье от чёрных линий, если не забудет, когда протрезвеет.