Ну, здравствуй, командор

Леви открывает глаза. Он лежит на песке, а над ним — лишь серость беспокойного неба. Большие и грязные грозовые тучи скользят, как дирижабли. Ветрено и промозгло. Леви приподнимается на локтях и оглядывается вокруг: он лежит на берегу. На берегу моря, которого никогда не видел, но теперь он почему-то точно уверен, что это оно. Взволнованное, будто живое водное пространство во весь горизонт. Это, наверное, даже невероятно. Высокие, бурлящие волны неприкаянно следуют одна за другой, отчаянно разбиваясь о берег. Леви пытается вспомнить, что случилось. Они победили титанов? Стен больше нет? Кажется, все-таки нет… И какого черта он вообще здесь делает? Надо как можно скорее убираться отсюда. И где все остальные? Он осматривает себя: хотя он и одет в униформу разведкорпуса, ремней УМП на нем нет, не говоря уже о спасительных баллонах с газом. Леви встает и понимает, как сильно у него трещит голова. Той самой головной болью, которая тисками сжимает виски, отдается звоном в ушах и пульсацией где-то в горле. Черт, нужно лишь встать и идти в противоположную от моря сторону. Возможно, удастся встретить кого-нибудь, кто хоть немного прольет свет на ситуацию. Хотя все это априори странно: его временная амнезия, море, отсутствие снаряжения. Леви еще секунду всматривается вдаль, пытаясь понять, в какой точке горизонта море сливается с небом. Холодные порывы ветра нещадно хлещут его по лицу, путая темные волосы. Он чувствует всем телом не только мучительную головную боль, но и то, что он грязный. Песок везде: в сапогах, под ногтями и даже на зубах. Его платок куда-то исчез, верхняя пуговица на рубашке, которая сама в каких-то темных разводах, расстегнута. Что за?.. «Надо сваливать», — думает Леви и отворачивается от моря. Там, вдалеке, вроде, видно, что песочный берег заканчивается через каких-то тридцать метров, упираясь в опушку леса. Деревья невысокие, но невероятно зеленые. До рези в глазах. Или это от головной боли? В любом случае там будет проще прятаться от титанов, чем здесь, на такой беззастенчиво открытой местности. Любопытно, умеют ли титаны плавать? Не успевает Леви сделать первый шаг, как позади него раздается нечеловеческий, страшный крик. Затем еще один. Он молниеносно оборачивается, по инерции пытаясь нащупать рукоять клинка, но хватает пальцами лишь пустоту. Дерьмо! Сначала Леви не видит ничего и никого, кто мог бы издать этот душераздирающий вопль. Все та же трепещущая гладь моря. Он на секунду закрывает глаза, внутренне призывая себя сосредоточиться: нет ни УМП, ни клинков, но это ничего. Он быстр и ловок. Разведотряд попадал и не в такие передряги. Леви открывает глаза и видит нечто ужасное. Его пробирает до мурашек. Там, над морем, где мгновение назад не было ничего, возвышается массивный деревянный крест. Он находится на расстоянии нескольких метров от берега, так что его основание уходит в темную воду. Леви поднимает взгляд вверх по Т-образному кресту и внутренне содрогается: Эрвин Смит, распятый на нем, безвольно смотрит Леви в глаза из-под полуприкрытых век. — Эрвин?.. — неуверенно пытается позвать его Леви, но понимает, что не слышит собственного голоса. Раскинутые в стороны руки Эрвина пригвождены к кресту двумя толстыми, блестящими иглами от шприцов. Кажется, в таких была инъекция для превращения в титана. Из ладоней Эрвина, так нещадно проткнутых, течет кровь. Стекает по капле в море. Леви срывается с места, устремляется к командору. Бежит со всех ног, увязая в песке и по пути пытаясь хоть немного привести мысли в порядок: добежать, снять Эрвина с этого чертова распятия, он еще должен быть жив, взгляд хоть и потухший, но живой. Леви сможет его спасти. Только он и может. Проходит мгновение, прежде чем Леви понимает, что не сдвинулся с места. Только его ноги еще больше погрязли в противном рыхлом песке. Это что еще за?.. Невозможно. Леви снова смотрит на Эрвина и с ужасом замечает несколько пар голых рук, взмывших из-под воды и ожесточенно хватающихся за основание креста. Вскоре над водой показываются и головы. Три головы без лиц. Муторное зрелище. Их невозможные, короткие крики на высоких нотах, исходящие непонятно откуда, проникают под кожу, в голову, в самое сердце. Леви борется с желанием заткнуть уши и закрыть глаза. Этого не может происходить на самом деле! Отталкивая друг друга, эти получеловеческие твари пытаются взобраться вверх по распятию. К Эрвину. Благо крест довольно высокий, так что им до командора карабкаться добрых два метра. Леви стискивает зубы, превозмогая ставшую уже невыносимой головную боль, и снова бежит. Бежит быстро, стремительно, но… Со смесью ужаса и отчаяния понимает, что море соскальзывает с каждым его шагом выше по дуге, а он все глубже увязает в песке, оставаясь при этом на том же треклятом месте. В голове вакуум. Уже утонувший по пояс в песке Леви не знает, что делать. Он отгребает песок от себя руками, но и это бесполезно. Он безнадежно погрязает в нем. Людей без лиц тем временем становится в разы больше. Их уже около десятка. Некоторые из них стоят в море под распятыми руками Эрвина и, запрокинув головы, подставляются стекающей крови командора. — Эрвин, черт, Эрвин!.. — истошно кричит Леви. Кажется, он в жизни не был в таком отчаянии. Волосы прилипли к потному лбу, руки изо всех сил гребут впивающийся под ногти песок в стороны от себя, глаза не моргают, а во взгляде маниакальный блеск. — Я не могу, — почти шепчет Леви, утихая на пару секунд. Но в следующее же мгновение начинает с новой силой бороться с богомерзким песком. Тот уже ему по грудь. — Не могу бросить тебя, Эрвин! — не унимается Леви. Он оглядывается, ища взглядом хоть какой-нибудь помощи. Вероятно, можно за что-нибудь зацепиться и высвободить себя из песчаных тисков. — Ханджи?! Майк? Эрен! — кричит Леви в пустоту, надрывая голос. Они всегда таскались за ним. Где же они, блядь, теперь? Никто не приходит. Леви снова смотрит на Эрвина и видит, что одна тварь взобралась-таки по кресту и буквально через секунду достанет до болтающихся в воздухе ног командора. Леви закрывает глаза, ощущая, как медленно, но верно уходит вглубь зыбучих песков и как тщетны его попытки выбраться. Бессильная ярость охватывает все его существо. «Этого не может быть», — говорит он себе. Запредельная реальность бьет по нервам. Леви не чувствует всю нижнюю половину своего тела. Песок лезет в рот, в нос. Кажется, уже следующий вдох станет последним. Он из последних сил поднимает взгляд и смотрит на Эрвина. Человекоподобные твари карабкаются по его телу все выше и выше, цепляясь длинными и, скорее всего, ледяными пальцами за его бедра, талию… Пытаются дотянуться своими гнусными руками до его лица, такого открытого и волевого тогда и такого безжизненного и застывшего теперь. Последнее, что видит Леви — это как Эрвин будто бы приходит в себя, медленно моргает, смотрит ему прямо в душу и грустно улыбается, прощая его. — Леви, — слышит он где-то у самого уха, когда песочная тьма обступает его со всех сторон, заполняет изнутри точеными песчинками, делая тело тяжелее на тонну. — Леви! Он просыпается и рывком садится, хватая ртом воздух, будто во время ночного кошмара запретил себе дышать. Чувствует чужие теплые руки на своих плечах. Нет, не чужие, его руки. Перед ним Эрвин. Командор сидит рядом на диване и обеспокоенно изучает его лицо. Леви пытается вдыхать глубоко, через равные промежутки времени, чтобы унять учащенное сердцебиение. Хрупкая реальность кабинета Эрвина и сам Эрвин еще несколько секунд кажутся ему эфемерными. — Что случилось? — хрипло, но как можно спокойнее спрашивает Леви. Он старается не смотреть на Эрвина. — Ты кричал во сне, — невозмутимо отвечает тот. Сон?.. До отвращения реальный сон, тошнотворный привкус которого еще отзывается песком на зубах. Получается, Леви заснул в кабинете Эрвина. На диване. Это тоже отчасти странно, ибо… Леви прикрывает глаза, отгоняя сон, и пытается восстановить в памяти последовательность событий. Через несколько дней вылазка, так что он пришел в кабинет Эрвина отдать под роспись несколько бумаг, над которыми работал весь вечер. А потом отдался сам. Не то чтобы это было неожиданностью, но Леви еще некоторое время после сомневался в реальности произошедшего. Между ними всегда были непростые отношения, начавшиеся с желания Леви прикончить Эрвина и вылившиеся в конце концов просто в желание. В последнее время они балансировали на грани неопределенности. Вопросом оставалось лишь, кто решится сделать первый шаг, разорвав привычный, но уже обоим осточертевший ход вещей. Эти самые теплые руки, держащие его сейчас крепко за плечи, так же крепко, до синяков тогда удерживали за бедра. Дверь кабинета была закрыта, но все же иногда до них доносились чьи-то шаги или приглушенные голоса, придавая близости больше пикантности и напоминая, что сейчас, под вечер, кто-то может еще шнырять по коридорам и невольно услышать их. Леви безумно заводила та непоколебимость, с которой Эрвин сокращал расстояние между их лицами, пока наконец не впился своими губами в губы Леви. Первый раз Эрвин взял его на столе. Леви изо всех сил цеплялся руками за край столешницы, ибо неистовый напор Эрвина был поистине потрясающим. Сам Леви тем временем выразительно облизывал пальцы своего командора, которые тот погрузил ему во влажный рот. Даже свербящая мысль о том, что это негигиенично и грязно, пасовала перед удовольствием, которое это действо доставляло Леви. Они не произнесли ни единого внятного слова, пока занимались сексом. Когда Эрвин переместил свои руки на его бедра, Леви яростно прикусил нижнюю губу, чтобы тот не услышал от него ни одного протяжного стона, хотя все это: размашистые толчки под нужным углом, тяжелое дыхание командора и эти бесстыдные шлепки — все это было чертовски хорошо. Эрвин лишь коротко выдохнул имя Леви ему на ухо, когда кончал. Второй раз обернулся дрочкой, когда Леви уткнулся головой в плечо Эрвина и двигал поверх руки командора своей по всей длине их членов. Они сидели друг напротив друга на диване. «Эрвин… Быстрее!» — только и выговорил он, чуть не добавив «пожалуйста». Эрвин кивнул и ускорил темп. Кончая, Леви закрыл глаза и мертвой хваткой вцепился в голое бедро командора, на секунду ощутив, какая горячая и влажная от пота у того кожа. А потом сознание будто погрузилось в невесомость, голова опустилась на подушку, а тело, на которое накинули лишь рубашку, обволокла приятная, чуть покалывающая усталость. Какое-то время голые вытянутые ноги Леви лежали на коленях у Эрвина, который сидел чуть поодаль на диване, запрокинув голову. Казалось, будто надо что-то сказать, извиниться или, наоборот, договориться, что это был неплохой секс и что надо будет обязательно повторить. Но у них хватало сил лишь молчать и удерживаться на грани этой шаткой неопределенности, когда ни один точно не знает, что думает обо всем этом другой. А что-то сказать — значит сделать шаг назад или вперед. И не факт, что этот шаг они решат сделать в одном направлении. — Мне нужно вернуться в свою комнату, Эрвин, — тихо, но четко произнес Леви, запуская руку в свои волосы и приглаживая их. Эрвин молчал. Лишь повернул голову в сторону Леви, внимательно глядя на его хмурое лицо. Леви ненавидел этот изучающий взгляд. Он знал, что Эрвин видит его насквозь, смотрит в самую душу, и от этого становилось не по себе. — Хочешь чаю? — вдруг спокойно спросил Эрвин, улыбаясь одними уголками губ. — Да, — после непродолжительного молчания ответил Леви, впервые так бескомпромиссно поднимая глаза на командора. Сказанные три слова мгновенно определили направление, в котором обоим предстояло двигаться. Теперь уже вместе. — Сейчас принесу, — сказал Эрвин и встал с дивана, бережно приподняв ноги Леви над своими коленями. После того, как Эрвин натянул штаны и накинул рубашку, которую будет застегивать до конца уже идя по коридору, дверь за ним закрылась. Леви шумно выдохнул через нос, прикрыл глаза и прошептал одно лишь «блядь». Однако губы его растянулись в едва заметной, но искренней полуулыбке. Эрвин не торопился, и уже спустя пять минут, которые были наполнены тишиной и умиротворением, Леви соскользнул в сон. Давно он не засыпал так быстро… А теперь, очнувшись после кошмара, Леви наблюдает прямо перед своим лицом растерянного Эрвина. Кажется, будто прошло несколько часов с тех пор, как они виделись в последний раз, и за это время Леви успел потерять и обрести Эрвина снова. Обрести своего командора и друга, который в любой ситуации являл собой оплот спокойствия и здравомыслия не только для Леви, но и для всей разведки. Непререкаемый авторитет, за которым хочется следовать. Леви борется с желанием провести пальцами по его щеке, чтобы окончательно избавиться от неприятного наложения сна на реальность. Убедиться, что с Эрвином все в порядке: его не распяли на кресте, не пригвоздили руки мощными иглами, а тело не собираются растерзать полулюди, обращающие к Леви свои окропленные кровью командора отсутствующие лица. — Что? — бесцветно спрашивает Леви, не понимая, откуда все это смятение на лице Эрвина. Голос уже в норме, дыхание тоже. Все в порядке. Всего лишь кошмар. — Ты плачешь? Леви думает, что ослышался. — Я — что? Он машинально подносит руки к лицу и чувствует подушечками пальцев влажные дорожки слез. — Черт, — выдыхает Леви. На секунду забыв, что он не один, Леви вытирает рукавом лицо и тут же ловит на себе встревоженный взгляд Эрвина. Думается, для того подобное зрелище такое же потрясение, как и для Леви. Он чувствует, как лицо начинает пылать гневом, как ему хочется оттолкнуть Эрвина и уйти. Явить миру свою слабость невыносимо. Тем более своему командору. Сильнейший воин человечества плачет во сне! «Немыслимо», — проносится в голове у Леви. Эрвин хочет взять его лицо в свои ладони, но Леви стремительно отталкивает его руку, предостерегающе шипя: «Не надо!» Он хочет встать и уйти, ничего не объясняя. Эрвин и сам поймет. Но командор сидит слишком близко, вжимая его в твердый подлокотник дивана, преграждая путь к отступлению. — Все в порядке, — мягко говорит Эрвин. — Всего лишь эмоциональная разрядка. Ты не можешь обмануть свой организм. Не можешь все контролировать. Нет, Леви может все контролировать. Всегда мог. Что же изменилось сегодня, что какой-то кошмар выбил его из колеи? Леви — воплощение невозмутимости и самообладания. Эрвин — тем более. И как оскорбительно это было для неуступчивой гордости Леви разом обнажить спрятанные глубоко эмоции и угнетающие переживания, которые ему всегда удавалось подавлять. Унизительно, как мужчине. Еще унизительнее, как мужчине перед другим мужчиной. — Ты слишком много копишь в себе, — продолжает Эрвин. — Твоим чувствам нужен выход. Ты человек. И это не слабость… Этим Эрвин нажимает на спусковой механизм. — Замолчи, — только и произносит Леви, хотя чувствует, как его внутренне потряхивает от обиды и собственной уязвимости. — Что тебе приснилось? — все так же спокойно спрашивает Эрвин, решая сменить тему. — Ничего! — наконец взрывается Леви. Его голос невозмутим, но во взгляде на секунду отражается решимость ударить Эрвина, если тот задаст еще хоть один вопрос. В какой отрезок времени он перестал чувствовать себя любовником этого человека, а почувствовал пациентом психотерапевта, который пытается залезть ему в душу, утешить? Это Леви ненавидел больше всего. Он сам со всем разберется. Поддержкой ему всегда служило понимающее и вкрадчивое молчание окружающих, а не пустые слова. — Черт, ты можешь оставить меня в покое со своими тупыми вопросами? — Извини, — глухо произносит Эрвин и поднимает руки в попытке провести большими пальцами по мягкой, но еще влажной от слез коже под глазами Леви. Леви знает, что эти прикосновения станут катализатором еще большей эмоциональной бури внутри него. Он уже на грани. Одно нечаянное слово или движение, и он сорвется. Леви чувствует себя сосудом, до краев заполненным гневом. Еще одна капля, и… Леви не представляет, что сейчас помогло бы ему выпустить пар лучше всего: нарубить несколько титанов, приложить Эрвина со всей силы об стол, лишь бы стереть с его лица эту понимающую мину, или просто побыть одному. Он выбирает последнее, во второй раз порывисто отстраняя руки командора от своего лица. Целую секунду Эрвин выглядит разочарованным. Леви по-военному быстро натягивает вещи и хватает платок со стола, на ходу замечая, что они так и не вытерли собственную сперму. «Боже, как это мерзко», — думает Леви. Взявшись за прохладный металл дверной ручки, он уже чувствует себя на порядок лучше, будто водоворот его эмоций бурлил лишь в непосредственной близости от Эрвина. Он оборачивается к командору: тот так и продолжал сидеть на диване, упершись локтями в колени, и все время, пока Леви одевался, наблюдал за ним. — А как же чай? — безнадежно спрашивает Эрвин, прекрасно понимая, каков будет ответ. — Сам пей! — все по той же инерции хлестко произносит Леви. Ему больше не хочется грубить Эрвину, но линия поведения в этой дурацкой ситуации уже выбрана, и глупо сейчас резко сменять гнев на милость. Леви объяснит ему все завтра. Командор не идиот, точно поймет, хоть и весь его облик сейчас какой-то несчастный. Леви представляет, о чем думает Эрвин, и про себя заклинает того просто дать ему, Леви, время. Но, черт, Эрвин же определенно надумывает то, чего нет. Наверняка воображает, что Леви взбесился из-за того, что произошло между ними сегодня. Но это тут совершенно не при чем! Леви чертовски понравилось заниматься сексом с Эрвином, позволяя себе отдаваться его мощи и напору, содрогаться всем телом, ощущая, как горячие ладони путешествуют по телу, как ловкие пальцы почти нежно скользят по позвонкам, словно по фортепианным клавишам, и как командор покорно выдыхает его имя, оказавшись на пике. Проблема была в том, что за один вечер Леви обнажил не только тело, но и невольно — душу. А второе было непозволительной роскошью в разведке. Леви безоговорочно доверял Эрвину в плане их вылазок, придворных интриг, которые тот плел, ораторского мастерства и поддержания высокого боевого духа у солдат. Но доверить свою состоящую из одних лишь трещин душу — это было слишком. Не так и не сейчас. Эрвин был необычайно умен. Но то, что Леви предстал перед ним сегодня не как сильнейший боец человечества, который и был нужен командору в первую очередь, а как простой, непримиримый человек, плачущий и кричащий во сне — это напугало Леви. Пошатнуло его несокрушимую уверенность в собственном самообладании, в умении наступать на горло своим чувствам, чтобы не оглядываясь идти дальше, чтобы идти рядом с Эрвином. Леви змеей проскальзывает в дверной проем, закрывает за собой дверь и, сделав пару пробных шагов, понимает, что не может уйти. Оставить Эрвина сейчас означает оставить и надежду на то, что их отношения выйдут на более высокий уровень доверия. Мысль о том, что все пережитое ими сегодня сведется в восприятии обоих лишь к примитивному траху, о котором оба предпочли бы забыть, претит Леви. Что сделано — то сделано. — Сукин ты сын, Эрвин, — констатирует он. Но хуже все равно уже быть не может. Образно выражаясь, Леви и так стоял перед Эрвином с грузом своего прошлого, к которому теперь еще примешались его истинные переживания и эмоции. И, не воспротивься Леви участливости своего новоиспеченного любовника, тот бы обязательно привлек его к себе, выказывая этим не жалость, а заботу. Притянул бы и ни в коем случае не оттолкнул. Отталкивать друг друга им уже было слишком поздно. Они полностью увязли в жизнях друг друга. Леви резко разворачивается на каблуках, подходит обратно к двери, берется за ручку и на секунду представляет растерянное лицо Эрвина, когда он снова возникнет на пороге. Скорее всего, тот встретит его с двумя кружками в руках, которые взялся переставлять с пола на стол, и решит, что Леви наверняка что-то забыл. Эрвин был для него относительно предсказуем, но в этом, наверное, и будет заключаться удобство их возможных отношений. Леви не любил людей, которых трудно просчитать. Все равно что аномальные гиганты… Под «отношениями» ему навскидку представлялся регулярный секс, который гарантировал бы славную разрядку время от времени, и… Может быть, они могли бы проводить больше времени вместе: пить чай, перебирать документы или просто молчать. Леви это казалось не такой уж плохой альтернативой его привычному досугу. Бояться, что он привяжется к Эрвину еще больше, было глупо, ибо больше было уже некуда. Это он мог признать, потому что не привык обманывать сам себя. Леви тянет ручку вниз, зачем-то распахивает дверь во всю ширину и ахает от картины, которая предстает перед его глазами… Пустое вспаханное поле стелется за дверью кабинета, устремляясь к неясному горизонту. Леви стоит в дверном проеме, не в силах отпустить металлическую ручку, держась за нее, как за последний связывающий его с реальностью предмет. Он моргает несколько раз, чтобы уверить свои глаза в происходящем, запрокидывает голову и видит, как темные тучи чернильным пятном разливаются над этой пустошью. — Эрвин? — громко зовет Леви. Но никто не отвечает. Лишь ветер шумит в ушах. «Кажется, опоздал», — успевает он додумать последнюю мысль, перед тем как проснуться. Уже по-настоящему. Леви требуется добрая минута, чтобы прийти в себя. Кажется, он вырубился всего на несколько часов и теперь лежит на своей не расправленной кровати, невыспавшийся и одетый — собственно, как обычно. Моргнув несколько раз и сфокусировав взгляд на дощатом потолке, Леви тут же ощупывает свое лицо. Оно горячее, но сухое. Он не плакал. Леви садится на кровати и опускает лицо в ладони. Сон во сне, какая изощренная пытка, думает он и горько усмехается. Перед глазами еще стоят мельчайшие детали сновидения: растерянное лицо Эрвина, когда он пытается утереть неконтролируемые слезы Леви, размашистые толчки, с которыми он входит в Леви, сводя его с ума, заполняющий рот сухой песок, гадкое чувство погружения под землю и надломленная воля капитана, желающего любой ценой снять своего командора с распятия — все это до жути реально. Сон рассыпался, стоило Леви увидеть окаменелую равнину, а чувство опустошенности осталось, засело комом в горле, налило тело. На улице туманно, но солнечно. До подъема около часа, значит Леви еще успеет сходить к Эрвину. Может быть, даже поделится своим скверным кошмаром. Хотя лучше не стоит. Эрвин наверняка воспринял бы все это слишком всерьез и посоветовал бы ему больше отдыхать. Ну, или хотя бы попытаться, ибо кому, как не Эрвину, лучше всех известно, что Леви постоянно мучается от бессонницы, да и спит, в принципе, не больше четырех часов в сутки. Это все было бы лишним. Леви, скорее, хочется, чтобы над его кошмаром посмеялись. Он надевает униформу, чтобы потом сразу пойти на утреннее построение и завтрак и, прихватив куртку, выходит из своей комнаты. В коридорах ему никто не встречается — и это несказанно радует, его легкая растерянность не для чужих глаз, только для Эрвина. Он, разумеется, будет вести себя как обычно, но Смит непременно заметит неладное. Заметил бы… — Ну, здравствуй, командор! — хрипло и тихо произносит Леви. Но ответа не следует. Мертвые не разговаривают. Он стоит рядом с каменным надгробием, на котором не слишком изящно высечено: «Эрвин Смит, 13 главнокомандующий Разведывательным корпусом». Обычно тела, если от погибших в экспедициях, конечно, что-то остается, сжигают или передают родным и близким. Но Эрвина Смита, бесстрашно ведущего разведку за собой, посчитали достойным собственной могилы. Тело, конечно же, опустили в землю без гроба, но небольшое надгробие установили. Кладбище находится в получасе ходьбы от штаб-квартиры. Здесь располагается не больше двух десятков могил самых влиятельных и авторитетных военных разведывательного корпуса. Леви чувствует, каким тяжелым и неповоротливым становится его язык. Все слова, которые он хотел бы сказать Эрвину, застряют в горле. Это второй раз, когда он пришел на могилу Смита. Первый был спустя несколько дней после официальных, но непритязательных похорон, на которые Леви не пошел. Он знал, что просто не сможет там быть. Не сможет еще раз увидеть осунувшееся, бледное и, черт возьми, мертвое лицо Эрвина. Сломается. Ханджи не удивилась такому бескомпромиссному решению. Сказала, что все понимает. Леви с трудом мог описать, что с ним творилось там, на крыше, а также после их возвращения из Шиганшины. Казалось, большей горечи и тоски он не испытывал ни разу в жизни. В какой-то момент его циничной натуре стало даже интересно, есть ли предел этой чудовищной душевной боли. Теперь же, по прошествии некоторого времени, его с головой накрыла всепоглощающая пустота. Стало на все наплевать. Он пытался абстрагироваться от этой бесполезной скорби, внушить себе, что и через это чувство можно перешагнуть, как он делал сотни раз, но от такого самообмана веяло отчаянием. Если бы Эрвин не достал его этой ночью во сне, Леви бы не пришел сюда во второй раз. «Дерьмовый способ напомнить о себе, Эрвин», — думает он. Обещание убить звероподобного жжет Леви изнутри. Обещание заставляет его открывать глаза по утрам и вставать с постели. Обещание заставляет его жить. Однако, навещая могилу Эрвина, Леви чувствует, как медленно, по крупицам теряет всю свою решимость, ибо ему уже все равно, что станет с этим миром и с этим блядским человечеством. Поэтому он не приходит к командору. Иногда ему думается, что он до сих пор находится на стадии «отрицания» вместо «принятия» действительности. Паршиво. Поддавшись незнакомому сентиментальному порыву, Леви сорвал по дороге пару невысоких веток дицентры. Он опускается на колени на влажную от росы землю перед надгробием, пристраивает цветы и снова ощущает эту подступающую тошнотворную пустоту, граничащую с безумием. Ему отчаянно хочется что-то сказать. В первую очередь себе. Но все слова оседают на языке, и он молчит. На секунду Леви прикрывает глаза и проводит теплыми пальцами по эпитафии на отрезвляюще холодном камне. Он не плачет. Лишь чуть сводит брови над плотно сомкнутыми веками, будто это все доставляет ему явную, нестерпимую физическую боль. Воображение снова воскрешает поразительно живые образы ночного кошмара и, прежде всего, несчастное лицо Эрвина и его запредельно-глубокие голубые глаза, устремленные на Леви. В жизни бы Леви никогда так не поступил. Никогда бы не оттолкнул. Даже если бы Эрвин действительно вывел его из себя, даже в порыве гнева или в результате ссоры. Он отдал бы многое, чтобы переиграть финал дурацкого сновидения и обнаружить за дверью все того же Эрвина с двумя дымящимися кружками чая, а не вспаханное поле. Наконец немыслимое отчаяние подкатывает к горлу, наполняет рот, скапливается на языке, и Леви размыкает губы. — Ты столько всего пропустил, Эрвин… — шепчет он.