No Colors

      Темноволосый парень выбежал из ресторана и пошёл по многолюдной улице ночного Токио, негромко бурча под нос проклятия. Проходя мимо каких-то школьников, он услышал их восхищенные возгласы, обращённые к шикарной ёлке в центре улицы — такой огромной, что могла бы легко сравниться высотой с четырехэтажным домом. Огонь­ки — крас­ные, синие, зе­лёные, жёл­тые — переливались в ха­отич­ном тем­пе и по­ряд­ке, от­бра­сывая цвет­ные блики на снег, лица прохожих и проносившиеся мимо машины. Парень не видел эти цвета. Он просто знал.       Знал, что ёлка — зелёная, а мишура на ней — красная, жёлтая, фиолетовая, и ещё много других разных цветов, которые не имели для него никакого значения. В его жизни вообще мало что имело значения.       Когда тебе восемнадцать лет и твой лучший друг даже не человек, а пианино, люди считают тебя странным. Им кажется неправильным то, что молодой парень не выходит на улицу и не общается со своими ровесниками. Они думают: когда тебе восемнадцать, ты должен гулять, пить, наслаждаться лучшими годами своей жизни и красотой этого мира. Но когда тебе восемнадцать и ты — Лихт Джекилленд Тодороки, мир не кажется красивым. Он скучный, пугающий, черно-белый, а люди в нем — серые и жуткие, словно монстры из фильмов ужасов. И среди всего этого хаоса, вечного кошмара, пианино кажется единственным честным другом. Ведь оно не обманывает Лихта, как другие. Черные глаза могут быть вовсе не черными, а карими, синими и даже зелеными. А пианино — это пианино. Оно черно-белое, оно не скрывает своего настоящего цвета. Глядя на него, Лихту кажется, что он нормальный, счастливый, не бедняга, который не может найти свою судьбу.       Как же смешно из-за того, что люди готовы раздуть из простой ерунды настоящую трагедию. Многие не находят свою родственную душу до тридцати или сорока лет, а кто-то вообще всю жизнь видит лишь сплошное черно-белое кино. Будь он простым человеком, обычным прохожим, работающим в какой-нибудь мясной лавке, всем было бы плевать. Однако он — Лихт Джекилленд Тодороки. Он — всемирно известный пианист, вундеркинд, молодой талант, мечта тысячи девушек и, как считает пресса, «очень одинокий человек».       Лихт не одинокий. Он просто ненавидит людей: их пустые бездонные глаза, жуткие дыры во ртах, болезненно-серую кожу. И сочувствующие взгляды, которые словно говорят: «Ты ещё найдёшь свою судьбу», — и тем самым напоминают, что у Лихта её до сих пор нет. Словно он не хотел найти своего соулмейта. Словно не хотел иметь рядом человека, который принял бы его со всеми изъянами и недостатками. Разумеется, сказка про «жили долго и счастливо» очень сомнительна в реальном мире, но хотя бы попробовать можно. Однако Лихт не собирался зацикливаться на этом, специально выискивая свою вторую половинку. Вместо него это делал Кранц.       — А вдруг именно сегодня и именно здесь ты встретишь её, — говорил менеджер, таща недовольного пианиста в очередное кафе-парк-ресторан-да-что-угодно-где-были-люди.       Кранц видел мир цветным, однако у него с соулмейтом ничего не вышло и они разошлись. Но мужчина всё равно изо всех сил пытался найти родственную душу Лихта. Это раздражало, ведь не приносило никакого толка.       Сегодня Кранц в очередной раз вытащил его на какую-то вечеринку в честь дня рождения одного музыканта. Весь вечер Лихту пришлось терпеть толпы раздражающих людей, среди которых были и влюблённые пары. Ему хотелось хорошенько пнуть каждого из «счастливчиков», но он сдерживал себя ради Кранца: всё-таки менеджер был одним из немногих людей, которые хоть как-то были дороги Лихту. Однако в конце вечера, когда, переглянувшись со всеми гостями взглядами, пианист и менеджер уже направились обратно в отель, зависть и ненависть взяли вверх над Лихтом.       — Простите. Не можете подать то розовое пальто? — спросила миловидная женщина средних лет, когда они стояли в гардеробной.       — Нет, — буркнул Лихт и, с особой злостью застегнув последнюю пуговицу на своём пальто, выбежал из ресторана. Плевать на Кранца, который что-то кричал ему вслед, плевать на счастливчиков, видящих цвета, плевать на его долбанного соулмейта, который не желал появляться в его жизни. Лихт хотел домой.       Не в номер отеля. Просто куда-нибудь домой, где мир состоит не только из черно-белых оттенков.       Приближаясь к перекрёстку, Лихт невольно обратил внимание на одного парня, такого же черно-белого, ничем не выделяющегося, но отчего-то другого. Наверное, это из-за того, что незнакомец стоял у пешехода с отрешенным лицом в то время, как светофор разрешал переходить дорогу.       Нечего ворон считать, фыркнул Лихт, направляясь к парню. Тот, видимо, почувствовал на себе чужой взгляд, слегка повернул голову и посмотрел на Лихта затуманенными черными глазами.       Пианист замер. Мир взорвался. А Лихт вдруг понял, что глаза у этого парня не черные, а красные, словно кровь, волосы — светлые с тёмными прядями, а кожа — бледная, как только выпавший снег. Людная улица Токио светилась сотнями разноцветных огоньков, и это было так непривычно и слишком ярко, что у Лихта закружилась голова.       Его соулмейт — боже, его соулмейт! — пару секунду смотрел на Лихта, а потом вдруг отвернулся, словно пианист был обычной стеной, недостойной его внимания. Сердце вдруг защемило, в душу пробрался непонятный страх, а ещё — жгучая обида. Светофор для пешеходов загорелся красным, заиграла специальная мелодия для тех, кто не различал цвета. Машины тронулись с места. Незнакомец посмотрел на приближающийся грузовик, а потом сделал шаг вперёд...       Казалось, время остановилось. Лихту понадобились ровно секунда и один глухой удар собственного сердца, чтобы понять, что происходит.       — Нет! — крикнул Лихт не своим голосом, бросившись к парню. Он обхватил чужую талию так крепко, словно это была самая важная драгоценность в его жизни, и оттолкнулся от земли.       В голове билось: «Не дать ему умереть!»       Лихт не знал, удалось ли спасти этого парня: в следующую секунду он отключился.