Любовь колдуна

Лукас уверенно пробирался по ночному темному лесу, наполненному разнообразными звуками: и шелестом ветра, и уханьем сов, и потрескиванием сучьев на деревьях. Человеку, впервые попавшему в такое место, было бы страшно, но местный паренек спокойно следовал по узкой, извивающейся тропинке, ведущей к старой хижине. Полная луна, не спрятанная за пеленой облаков, заливала все вокруг мертвенно-белым светом, позволяя не напрягать глаза в пути следования. Лукас знал, что здесь ему никто не попадется на пути, и не только из-за позднего часа, а еще из-за того, что и охотники, и рыбаки обходили за милю эти места, о которых веками шла дурная слава. Тамошних колдунов местные жители никогда не жаловали, хотя и обращались к ним за разными снадобьями и травами, когда те появлялись в деревне, продавая и обменивая свои склянки и пучки засушенных растений на соль, крупы и другие важные припасы. Те опасные, нехорошие места по странному стечению обстоятельств, никогда не пустовали, там всегда жили знахари или травницы. Вот и сейчас в старой хижине ютились мать с сыном: длинноволосая, мечтательная Энни и совсем юный Филипп, выглядевший слишком серьезным и озабоченным для своих лет. - Лукас! Ночного путника окликнули, перехватывая у развилки, где росла пара берез, образуя между собой своеобразный шатер из переплетенных веток и вросших друг в друга стволов. - Филипп! - парни крепко обнялись при встрече, не спеша размыкать объятия. - Ты что здесь делаешь? - Жду тебя, дома не мог больше находиться, мать опять напилась зелья из белладонны и бредит наяву, что-то бормоча и напевая. - Это же опасно! Стоит чуть перебрать с дозой и... - Лукас не договорил, с тревогой всматриваясь в бледное лицо тайного возлюбленного. - Кому ты говоришь, - с грустью откликнулся Филипп. - Она и сама все прекрасно понимает, но жажда дурмана сильнее чувства опасности. Я устал бороться с ней и вечно прятать от матери ядовитые травы. На минуту воцарилось молчание, прохладный ветер подул с новой силой, вынуждая парней невольно еще больше сблизиться, соприкасаясь тесно боками. - Я пришел попрощаться, завтра уезжаю в город, вступаю добровольцем в армию федералов. - Нет, Лукас, нет! - в порыве эмоций, Филипп схватил собеседника за плечи. - Зачем? Война уже на исходе и ты еще не подлежишь призыву. Скоро и так все закончится. - Отец говорит, что на войне становятся мужчинами... - К черту твоего отца с его глупыми и пафосными нравоучениями. Жизнь только одна и ею нужно дорожить! - воскликнул Филипп в отчаянии. - Да что ты так разволновался, - попытался успокоить его Лукас. - Сам же говоришь, что война заканчивается, не сегодня- завтра войска Севера и Юга подпишут капитуляцию и все, я вернусь. Может даже и ни одного выстрела сделать не придется, - пошутил он, но на сердце отчего-то было тревожно, ему самому не хотелось уезжать из их захолустья, надолго прощаясь с родными местами, а главное - с Филиппом. - Мне недавно сон снился... Очень плохой, - глухо пробормотал Филипп, утыкаясь лицом в куртку Лукаса. - Пожалуйста, останься, - прошептал он просяще уже еле слышно, зная, что это бесполезно. - Не надо, Фил, все и так решено, - сказал Лукас, прижимая его к себе изо всех сил, жадно вдыхая, ставший уже родным запах волос возлюбленного — смесь разных трав и меда, удивительный сладковато-горький аромат. - Думаешь, мне легко расставаться с тобой. - Ладно, пойдем, - настроение Филиппа резко сменилось, теперь он с решимостью тянул Лукаса в сторону хижины. - А твоя мать? - Она наверняка уже уснула. Торопясь, они последовали к дому, Филипп зачем-то спешил, Лукас послушно шел за ним, стараясь игнорировать тупую боль в сердце, стоило ему подумать об их скорой разлуке. В хижине было тихо и холодно, очаг давно погас, и комната была освещена только безжизненным светом луны. На деревянной широкой лавке полусидя спала Энни, длинные волосы полностью укрывали ее лицо. - Иди сюда, - позвал шепотом Филипп, увлекая Лукаса за собой. В нише стояла его незастеленная кровать, рядом примостился колченогий столик и стул. Сегодняшняя, последняя ночь перед расставанием должна была стать особенной для них обоих. Кожа Филиппа была очень теплой, атласной, Лукасу не хотелось отрывать от нее кончики пальцев, он беспрестанно поглаживал грудь и живот любимого, целовал его везде, вслушиваясь в его приглушенные вздохи. Старался запомнить его каждую родинку, щедро разбросанные по всему телу, ловил стук его сердца в свою ладонь, но знал, что все равно никогда им не насытится, всегда будет хотеть еще и еще. Филипп как всегда послушно раскрылся перед ним, без ложного стыда предлагаясь. Но Лукас удивил его, предложив со смущением в голосе: - Сегодня я хочу отдаться тебе. И Филиппа аж подкинуло от желания. Без слов он уложил Лукаса вниз, прильнул к его губам, дотронулся языком до полуоткрытого рта, упиваясь податливостью обычно неприступного возлюбленного. - Ты точно хочешь этого? - спросил он, все еще сомневаясь. - Уверен? - для него как никогда было важно услышать ответ Лукаса. И тихое «да» он скорее поймал губами, чем услышал. Их руки переплелись, а ласки стали еще настойчивее. Филиппу было непривычно вести, а не подчиняться, но он был безумно рад, что Лукас ему уступил, потому что теперь он мог в полной мере показать ему всю свою любовь, все свои чувства. Его поцелуи стали порхающими, почти невесомыми, язык кружил по затвердевшим соскам, скользил по солоноватой коже, нырял во впадинку пупка, ощущая дрожь откликающегося тела Лукаса, все больше и больше становящегося расслабленным. Филиппу не пришлось раздвигать ему ноги коленом, Лукас сам доверчиво открылся, готовый разрешить ему все. И от этого желание разгоралось все сильнее, Филипп был уже на грани, боясь, что не выдержит такого сильного искушения. Он спустился немного вниз для того, чтобы взять в рот плоть Лукаса, тоже донельзя распаленного, начинающего постанывать от нетерпения. - Сейчас, не спеши, - Филипп приласкал языком оголившуюся головку, вбирая в себя знакомый вкус, затем умело заглотил почти весь член, вознагражденный шумным вздохом Лукаса. Отвлекая его оральной лаской, он постарался как можно мягче толкнуться увлажненным кончиком пальца в девственный вход возлюбленного. Несмотря на его предосторожность, Лукас тут же зажался, не впуская палец до конца. - Прости, что-то я сразу не сообразил, - вскочив с постели, Филипп, второпях, не накинув на себя никакой одежды, зашарил на полках с разными флаконами. - Вот, выпей, это поможет расслабить мышцы и снимет боль. Лукас колебался не больше секунды, прежде чем отпить неизвестное горькое снадобье. - Что это: приворотное зелье? - пошутил он, морщась от горечи. - Я бы никогда и ничего не сделал с тобой против твоей воли, - ответил Филипп, отставляя фиал на стол. Но в его голосе можно было уловить то ли сожаление, то ли раздумье. Дальше дело пошло на лад, Лукас уже спокойно принял два его пальца, а уж стоило Филиппу нащупать его простату, так он и вовсе взвился от острого, пронизывающего наслаждения, требуя большего. Энни разбудил протяжный громкий стон, исходящий от кровати сына, заставивший ее окончательно избавиться от дурманящего морока. Она уже хотела броситься к Филиппу, беспокоясь за него, но разглядела на постели две распластанные фигуры и замерла от шока на месте, осознавая, что ее мальчик незаметно вырос и превратился в юношу. - Люблю! - прозвучало на два голоса, заставив Энни поскорее занять ту же позу, чтобы не выдать себя. Ей совсем не хотелось разрушать тот сладостный момент удивительной близости между ее сыном и его возлюбленным, поэтому она молчала, боясь сделать даже лишний вдох. - Не уезжай, Лукас, - от мольбы в голосе Филиппа, материнское сердце сжалось от боли. - Я не могу, ты же знаешь, - сказал вслед за этим незнакомый, молодой голос. - Но я вернусь, обещаю и мы обязательно будем вместе. - А как же твоя невеста? - Я поговорю с Элиз и отцом. Но сначала я должен всем доказать, что мужчина, что я не трус, что я чего-то стою, понимаешь? Шепот затих, в тишине раздались звуки поцелуев. Энни сидела ни жива ни мертва, не представляя, чем помочь своему сыну удержать любовь. - Мне надо идти, уже рассвет пробивается, - пробормотал Лукас, спуская ноги с кровати и подбирая с пола одежду. - Пока дома меня не хватились и не стали искать. Филипп молча отзеркалил его действия, понимая, что он не в силах преломить ситуацию. На душе у обоих было тягостно, неопределенность будущего пугала. Филипп провожал Лукаса, шагая рядом, но не решаясь взять под руку, словно уже сейчас между ними пролегла невидимая граница, четко разделяющая их жизнь на до и после расставания. На развилке Филипп вдруг остановился и полез в карман, извлекая на свет медную цепочку со старинным медальоном. - Вот, хочу вручить тебе на прощание амулет, он будет оберегать тебя. Лукас с трудом удержался от улыбки, не веря особо ни в магию, ни в колдовство. Но искренне поблагодарил любимого за заботу, позволяя повесить оберег себе на шею. - А что внутри медальона: твой портрет? - поинтересовался он, наблюдая за действиями взволнованного Филиппа. - Нет, там прядь моих волос, смоченных в капле моей крови, - лаконично ответил тот, полагая, что Лукасу не обязательно знать о том, что там еще находится и пепел от сожженной бумажки с написанным кровью древним заклятьем от смерти. - Спасибо, теперь со мной точно ничего не случится, - поблагодарил Лукас, стараясь говорить как можно беззаботнее. - Надеюсь, - совершенно серьезным тоном произнес Филипп, а потом потянулся к нему за поцелуем. - Никогда не снимай этот оберег, даже когда будешь мыться, - предостерег он на прощание. - Никогда, обещаю, всегда буду носить его у сердца, чтобы помнить тебя, - поклялся Лукас и пошел по лесной тропинке, углубляясь в чащу. Но перед тем как окончательно нырнуть за поворот, оглянулся и еще раз взглянул на Филиппа, потерянно смотревшего ему вслед. И Лукасу вдруг показалось, что он видит его в последний раз. *** - Сынок, поговори со мной, не держи боль в себе, - обратилась к Филиппу мать, наблюдая уже месяц его бесплодные метания. - Ты же понимаешь, что Лукасу все равно ничем не поможешь, не трави себе душу. - Я не должен был отпускать его на войну, не должен, - устало выдохнул Филипп, усаживаясь около матери на лавку. - Надо было удержать его рядом с собой любой ценой. - Как, приворотным зельем? - усмехнулась невесело Энни. - Превратил бы его в послушную марионетку? - Только для его же блага! - с горячностью воскликнул Филипп. - Я знаю, я чувствую, что он в смертельной опасности. А сегодня в полночь я проснулся от ужасного сна. - Что такое? - Энни тоже занервничала, переживая за сына. - Сегодня ночью было полнолуние, все сны вещие. - В том-то и дело! Мне приснился Лукас, он был в крови, но его рана не была опасна, так, легкая царапина... - Ну и слава богам! Что тогда тебя тревожит? - Энни притянула сына к себе, укладывая его голову к себе на плечо, как когда-то в его детстве. - Во сне Лукаса ранило в грудь, прямо в сердце, но его спас мой оберег, поэтому на этот раз все обошлось, но теперь-то он не защищен ничем, - от отчаяния Филипп готов был заплакать. Энни молча гладила сына по волосам, стараясь успокоить, убаюкать, отвлечь. Сама рано познавшая горечь потери, она не желала и Филиппу такой же доли, но не знала, что можно еще сделать, как ему помочь. - Значит, Лукас — твоя судьба? - проронила они тихо. - Но вы такие с ним разные. - Впервые мы с ним встретились на проселочной дороге, я тогда ходил в деревню продавать наши снадобья и за околицей случайно столкнулся с белокурым парнем, по виду моим ровесником, это и был Лукас, - с теплотой в голосе произнес Филипп. - Он гарцевал на вороном коне и я невольно залюбовался им... А потом он взглянул на меня и между нами словно искра какая-то пробежала, я уже не мог глаз от него оторвать... А теперь... Теперь я жить без него не могу. - Бедный ты мой, - Энни еще крепче прижала сына к себе. - Но почему ты думаешь, что с Лукасом обязательно что-нибудь произойдет? - У меня было видение, мама. Сердце давит еще с тех пор, как он только обмолвился о том, что собирается вступить в армию федералов. На миг меня ослепило вспышкой, а затем я увидел Лукаса, лежащего на земле, всего в крови. - Но ты не обязательно мог видеть будущее... - слабо запротестовала Энни. - Может это просто ложная картинка, вызванная твоим беспокойством за любимого. - Я тоже сначала так себя успокаивал, но потом гадал несколько раз: и на камнях, и на листьях, и на воде — и всегда Лукасу выпадала смерть, - глухо проговорил Филипп. - И зачем только я наделен даром предвидения, если все равно ничего не могу сделать, не могу изменить судьбу! - Сегодня вторая ночь полнолуния и ты можешь призвать сон о Лукасе, можешь спросить о нем богов, - твердила Энни, баюкая сына в своих объятиях. - Да, ты права, именно так я и сделаю, - Филипп прикрыл глаза, находя временное утешение в кольце материнских рук. Странные фрагменты картин мелькали как изображения в быстро перелистываемой книжке. Сначала Филипп увидел Лукаса рядом с собой — веселого, смеющегося и даже во сне обрадовался, потянулся к нему за поцелуем. Но Лукас вдруг мгновенно исчез, превращаясь в легкую дымку, еще хранившую очертания его фигуры. Затем Лукас предстал уже в военной форме, Филипп смотрел на него издалека, как будто в тумане. Внезапно все кругом загрохотало, раздался свист пуль и наступила темнота. Напрасно Филипп вглядывался вдаль, дрожа от страха за жизнь любимого. И тут он услышал мелодию — совсем тихую и очень грустную, берущую за душу. И он пошел на звук этой музыки, ориентируясь на нее, словно на путеводною звезду. Постепенно мелодия становилась все громче и громче, темнота рассеивалась и можно было уже разглядеть расплывчатые контуры предметов. Филипп понял, что находится в своем лесу, недалеко от озера и поспешил туда. Еще не доходя до берега, он увидел кого-то лежащим на земле и со всех ног бросился к распростертому телу. Это был Лукас — мертвый, в окровавленном мундире, весь в грязи и копоти от пороха. И Филипп аккуратно избавил его от одежды, а потом начал медленно обмывать его тело невесть взявшейся откуда-то губкой. Совсем близко находилось озеро, но ему не надо было черпать оттуда воду, вместо этого он использовал собственные слезы, непрекращающимся потоком, лившиеся на мертвого Лукаса. Боль разрывала его на части, но он упрямо водил губкой, будто в этом был какой-то смысл. И не было сил ни остановиться, ни продолжить... - Филипп, Филипп, проснись! - очнулся он от окрика матери, присевшей к нему на кровать. - Господи, ты так рыдал во сне, что я испугалась. - Мама, он умрет, Лукас погибнет, теперь я точно это знаю, - пробормотал Филипп срывающимся голосом. Энни в ужасе прикрыла рот ладонью, глядя на искаженное гримасой страдания лицо сына. Филипп сам не понимал, почему он пришел к древнему, полуразрушенному временем алтарю, состоящему из нескольких каменных глыб. Просто в голове настойчивым лейтмотивом уже несколько дней звучал неясный призыв, не давая заранее смириться с невосполнимой потерей. Он бессмысленно бродил по разросшейся траве, впав в какое-то болезненное оцепенение. - Жизнь за жизнь, кровь за кровь, - пророкотал кто-то совсем рядом. От неожиданности Филипп пошатнулся и чтобы не упасть, схватился за ближайший камень. И тут же перед глазами ударило вспышкой: какие-то темные фигуры у алтаря, льющаяся кровь, настойчивый шепот «жизнь за жизнь». Филипп пришел в себя, сидя у валуна. Кажется он понял, как трактовать это видение из прошлого. Умирать не страшно, когда знаешь за кого или за что. Он пожертвует собой ради любимого, потому что жить без Лукаса все равно не сможет. Ни на миг не колеблясь, Филипп расстегнул рубаху, провел острым ножиком, которым обычно перерезал силки для зайцев, чуть ниже левого соска, делая крошечный надрез. Из ранки тотчас же заструилась кровь, падая тяжелыми каплями на многовековой валун и исчезая в каменных порах. - Я отдаю свою жизнь за жизнь Лукаса, - прошептал Филипп. Окружающий со всех сторон лес зашумел, поднялся сильный ветер, подбрасывая упавшие листья и ветки, играя с ними, кружа в причудливом танце. Филипп прикрыл глаза, жадно вдыхая, насыщенный влагой предгрозовой воздух. Он знал, что сейчас упадет на землю бездыханным, чтобы где-то там, далеко Лукас сберегся от вражеской пули. Чтобы он вернулся домой живым и невредимым, женился на своей невесте, обзавелся детишками. Может быть, иногда, он вспоминал бы и о Филиппе, впрочем это было неважно. Прогремел первый удар грома, заставляя Филиппа открыть глаза. Кругом уже бушевала буря, сгибая деревья, свинцовые тучи накрыли все небо грозовыми доспехами. Боги не приняли его жертвы, равнодушно взирая на людское горе, лишь забавляясь с юным колдуном, дразня его ложной надеждой. Сжав кулаки, Филипп прокричал, высоко задрав голову: - Будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты! - и побежал в чащу, не разбирая дороги. Ноги сами привели его на узкую тропинку, ведущую к дому. Обессиленный, он пошел по ней, машинально вглядываясь в каждый куст, в каждое дерево, за которыми ему чудились светлые пряди волос, слышался тихий смех Лукаса. Вон там, под вековым дубом они впервые поцеловались, Филипп однажды осмелился прикоснуться губами к губам Лукаса и тот не оттолкнул его ожидаемо, а ответил — со всем пылом, со всей страстью. - Пообещай, что никому не скажешь о нас, - трогательно попросил тогда Лукас, доверяясь ему, и Филипп согласно кивнул, подумав, что исполнил бы все, что бы тот не потребовал, хоть Луну с неба. А здесь, на развилке между березами они частенько сидели, взявшись за руки и болтали о всякой чепухе. Боже, кажется это было так давно, словно в прошлой жизни, а не пару месяцев назад. Филипп ввалился в хижину, зачерпнул из бадьи воду, смачивая пересохшие губы. Его мать полулежала на лавке, пребывая как обычно в дурмане. Филипп подошел к ней, примостился рядышком, заговорил, хоть и не ждал ответа: - Я ходил к старому алтарю, хотел принести жертву, но у меня ничего не вышло. Энни молчала, ее лицо в тусклом свете сальной, сильно коптящей свечи казалось белым. Филипп вздрогнул, склонился над матерью, вслушиваясь в ее дыхание, но ничего не уловив, схватил за руку. Рука была холодна как лед, Энни была мертва. - Не-ет! - сам себя не помня от горя, Филипп выбежал из домика и повалился на колени. - Зачем? Почему? Это я должен был умереть, не она, - рыдал он, вопрошая небеса, не обращая внимания на разошедшийся дождь. - Так решили боги, не ты, - ударило глухим раскатом грома. И Филипп закрыл уши ладонями. *** Филипп так увлекся собиранием трав, что не расслышал поступь стремительных шагов за спиной, приглушенных густой травой. - Фил! Филипп! - послышалось рядом. Резко выпрямившись, он оглянулся, чтобы увидеть Лукаса — здорового, невредимого, счастливо улыбающегося. Бросив корзинку с пучками травы, Филипп осторожно приблизился к нему вплотную, дотронулся до теплой щеки, только теперь уверившись, что перед ним живой человек, из плоти и крови, не морок. - Ты вернулся? - риторически поинтересовался он, не выказывая никаких эмоций, словно встретил совершенно случайного путника, а не того, по кому с ума сходил в последнее время. - Как видишь, - Лукас обнял его, зашептал в ухо. - Твой оберег помог выжить в той бойне. Меня дважды ранило, сначала прямо в сердце, но амулет принял удар на себя, разлетевшись в клочья, а потом пуля попала в грудь с другой стороны. Доктор сказал, что еще на один дюйм левее и разорвало бы легкое. - Покажи, - Филипп, так и не ответив на объятие, потянул завязки его рубашки, обнажая грудь. Проследил кончиком пальца по едва зажившему шраму, бросив вскользь: - Мама умерла. - Господи, Фил, мне очень жаль, - Лукас снова попытался привлечь его к себе, но тот не позволил ему этого, упершись руками в грудь. - Что? Почему ты меня отталкиваешь? - Ты дома уже был? - с отстраненным видом спросил Филипп. - Говорил с отцом и невестой? - Нет, из города сразу же к тебе отправился, - растерянно сообщил Лукас, искренне не понимая, чем заслужил такой холодный прием. - Вот и отлично. Езжай к своим, а обо мне забудь, так будет лучше для всех, - Филипп деловито завязал ему рубашку, поправил сбившийся набок воротник. - Сыграешь свадьбу, будешь помогать отцу на ферме - Я жил все это время только воспоминаниями о тебе, думал каждую ночь о том, как вернусь, как мы с тобой заживем вдвоем... А ты гонишь меня прочь, - глаза Лукаса заблестели обидой. - Разлюбил — так и скажи, не надо делать вид, что якобы беспокоишься обо мне. - Ладно, раз ты так хочешь этого. Я тебя больше не люблю, - проговорил Филипп. - У тебя свой путь, у меня свой, и им никак не пересечься. - Понятно, - побледневший Лукас отступил, не желая навязываться со своей неуместной, глупой любовью. Благодаря которой он только и выжил в том аду. Он повернулся и пошел прочь, его тощая котомка за спиной, подпрыгивала в такт его шагам. Как же Филиппу хотелось броситься ему вслед, остановить, сказать, что все придумал, что любит по -прежнему, но перед глазами стояло лицо мертвой матери, умершей по его вине и поэтому он молча смотрел на удаляющегося Лукаса. Вдруг свет померк, в глаза ударило знакомой вспышкой, картинки будущего промелькнули в сознании. Он увидел Лукаса, сидящего в кресле у окна, в его руке была початая бутылка с алкоголем, к которой он без конца прикладывался, что-то шепча, но слов было не разобрать. Снова темнота. На следующей картинке Лукас был уже в другой комнате — пьяный, он что-то кричал, глядя в большое настенное зеркало, а потом неожиданно выхватил пистолет, поднес к виску и выстрелил. - Филипп! Филипп! - только сейчас Филиппу удалось разобрать, что перед смертью кричал Лукас, кого призывал. Филипп пришел в себя на той же поляне, в руках он сжимал пучок травы, а у его ног валялась корзинка. - Нет, пожалуйста, Лукас, подожди, - прошептал он, а затем кинулся догонять его, надеясь, что за это время, тот не успел уйти слишком далеко. - Лукас, я тебя люблю! - Люблю! Люблю! Люблю! - подхватило эхо, куражась, делая его признание оглушительным. Лукас его тоже услышал, остановился, озираясь по сторонам. И тут же распахнул объятия, выбежавшему к нему навстречу Филиппу, покрывая беспорядочными поцелуями все его лицо. - Я тоже. Если бы не ты, не наша любовь, я бы сдох там. А Филипп смотрел на него и не мог насмотреться, сожалея только о том, что радость их встречи омрачена смертью его матери. «Жизнь за жизнь», - эти слова навсегда въелись в его память, оседая горечью на сердце. Задумавшись о своем, Филипп не сразу расслышал, что говорил ему воодушевленный Лукас. - Я переписывался с отцом... Он сообщил, что мой дед по материнской линии умер и оставил мне в наследство ранчо, так что теперь я полноправный хозяин... Мы уедем сегодня же вечером, вот попрощаюсь с отцом и Элиз... Только ты и я... Скажемся кузенами, чтобы никто не приставал с ненужными расспросами... Филипп помотал головой: все слишком походило на сказку, чтобы быть правдой. - Ты уверен, что отец так просто тебя отпустит? Что не заставит жениться? - Раньше — возможно, но теперь он мне не указ, - твердо произнес Лукас. - Мы с тобой могли бы уехать хоть сейчас, но я не хочу трусливо сбегать, не по-мужски. - А ты изменился, - с удивлением констатировал Филипп. - Война всех меняет, - отрывисто сказал Лукас. - Только мои чувства к тебе остались прежними. Хочу прожить жизнь с тобой, на равных, не встречаясь украдкой в лесу, вздрагивая от каждого шороха, а идти рука об руку. Филипп обнял его, прижимаясь к груди и вслушиваясь в заполошное биение сердца. С Лукасом он готов был поехать хоть на край света. Выехали они все-таки на рассвете, переночевав в старой хижине. Погрузили нехитрый скарб на бричку, запряженную парой гнедых и отправились в путь, не близкий и не далекий, на ранчо, доставшееся Лукасу в наследство. Филипп все никак не мог поверить в такое чудо, ему все время казалось, что он спит или видит морок, а на самом деле он как и раньше один, в пустом и холодном доме. И только когда они оказались на лесной опушке, следуя к главному тракту, он осознал, что это не сон, они действительно вместе. Филипп оглянулся назад, ощущая вдруг на себе чей-то обжигающий взгляд. И едва не вскрикнул от неожиданности, увидев стоящую у кромки леса знакомую фигурку матери, машущую ему вслед. - Прощай, мой малыш! Пусть у тебя и Лукаса все будет хорошо! - прошелестела она напоследок листьями деревьев. - Прощай, мама! И прости! - прошептал Филипп, наблюдая как фигура матери тает вдали. А солнце на горизонте разгоралось с новой силой, суля погожий, теплый денек, стараясь приласкать своими лучами тех двоих, что ехали сейчас по пыльной дороге, прижимаясь к друг другу боками. Любовь за любовь, свет за свет... Конец