Дилемма богатого чистокровного мага

Знаете, скорее всего, меня можно назвать кладезем определенных стереотипов. И это, действительно, похоже на правду. Начнем с того, что я — один из самых богатых и, смею надеяться, самых влиятельных британских волшебников. Мои хранилища в Гринготтсе распирает от баснословных сумм галлеонов, как доставшихся мне от достопочтимых предков, так и добавленных к фамильному состоянию мною лично. Все, что желаю, я рано или поздно получаю. Даже прощение за свои грехи, ошибки и преступления (как показывает практика, их тоже можно приобрести по вполне разумной цене). Кроме этого, я обладаю достаточно острым умом, отличной деловой хваткой и, давайте не будем ходить вокруг да около, я чертовски привлекателен. Нет-нет, я ни в коем случае не хвастаюсь и не преувеличиваю. Это то, что есть на самом деле. Я знаю, что очень интересен как мужчина. Об этом мне говорили и продолжают говорить достаточно часто. И поэтому могу смело сказать, что считал себя счастливым, обласканным фортуной, обладающим красотой, мозгами и богатством и, что немаловажно, абсолютно свободным человеком еще год назад. Нет, конечно же, у меня масса недостатков, самый главный из которых — отсутствие смирения. Еще мне не хватает толерантности, а также стыда и совести. Я — нечестный игрок. Я высокомерен. А еще жаден до всего, что считаю для себя нужным. Хотя… на мой взгляд, это не самые ужасные для чистокровного волшебника качества. И, тем не менее, в глазах одной конкретной ведьмы именно они являются тем, что делает из меня почти что дьявола. А сама эта ведьма и стала причиной того, что я (такой прекрасный и великолепный) стал думать о себе как о скоплении ужасных стереотипов. Вы спросите: как вообще меня угораздило вляпаться в отношения с ней? М-м-м… Сложный вопрос. Видите ли, история человечества щедра на такие союзы, когда богач безумно влюбляется в очаровательную нищенку, умник ученый в глупую пустышку, чистокровный маг в… Ну да ладно! Я просто хотел сказать, что подобные пары всегда казались мне смешными и противоестественными. А самое главное — неразумными. Зачем? Ради чего дарить свое имя и свою личную свободу той, кому будет достаточно всего лишь денег? Тем более что в этом мире продается и покупается практически все. Так думал я много лет. Пока в прошлом году не встретил ее. Но, вероятно, следует перефразировать. Я начал заново общаться с ней… Да, так будет точней. Все-таки история нашего первоначального знакомства очень давняя и не сильно красивая. Дело в том, что она касается той части моей жизни, о которой я вообще предпочитаю не вспоминать. Особенно, когда речь идет об этой женщине. Тогда она была еще почти ребенком, и я не люблю извлекать из памяти образ той юной девочки, когда думаю о ней. Сейчас она нравится мне гораздо сильнее. О, да… Теперь, когда она стала взрослой женщиной — мудрой, интересной и… по-настоящему роскошной в своей расцветшей чувственности. Да-да, я знаю: на моих губах сейчас играет абсолютно неприличная ухмылка. Эта женщина тоже постоянно твердит что-то о непревзойденной наглости, когда сердито шипит на меня. Хотя думаю, что на самом деле мои самодовольные ухмылки лишь возбуждают ее. Очень возбуждают… Вот уже много лет она работает в отделе по контролю над популяциями магических существ. А я — ее любимая мишень для претензий. Гермиона Грейнджер, героиня последней магической войны и настоящая заноза в моей заднице, а еще по совместительству — женщина, ставшая моей навязчивой идеей. Конечно же, я не сильно горжусь этим фактом, но… что есть, то есть. С самого первого мига, как только она появилась на пороге моего дома, чтобы оштрафовать меня за повреждение небольшого холмика с жилищем фейри в моем же собственном поместье, я понял, что хочу эту женщину. Страшно. Неимоверно. До сумасшествия. И я добился своего — она моя. Она принадлежит мне, во всяком случае, телом. Другой вопрос, что теперь мне этого мало… Нет, я по-прежнему безумно хочу ее, но вот только теперь… мне нужно гораздо больше. Я хочу всю ее. Целиком и полностью. Сердцем и душой она должна принадлежать мне. К сожалению, именно это и является нашей самой большой проблемой, поскольку впервые в жизни я столкнулся с тем, что желаемое не имеет цены. Оно бесценно, и я не могу купить его. В эти минуты, поддавшись бесплодным рассуждениям, я следую за ней по принадлежащему мне же лесу. На этот раз ее визит тоже связан с работой — она подозревает у меня наличие гнезда редких волшебных грифов, которое, как она думает, расположено у старого коттеджа моего лесника. Лично меня абсолютно не заботят эти уродливые птицы, но Гермиона может устроить мне неприятности, если и впрямь обнаружит их на территории мэнора. Сегодня ужасно жарко, а что еще противней, ужасно влажно, и я уже вспотел, как магл-чернорабочий, продираясь за ней через заросли и кустарники, а также уничтожая свои дорогущие туфли в ковре из опавшей прошлогодней листвы. Интересно, она додумается остановиться прежде, чем я превращусь в растаявшую от духоты грязную лужицу под ее ногами? Может показаться, что я только и делаю, что жалуюсь, словно старый брюзга, но на самом деле это далеко не так. Конечно, я ворчу, но больше… для порядка. Чтобы не дать самому себе убедиться, что по-настоящему наслаждаюсь нашей с ней прогулкой и искренне надеюсь, что закончится она еще более приятными для меня вещами. Мое официальное, неприспособленное к блужданиям по лесу одеяние, позволяющее на законных основаниях плестись позади нее, тоже является больше плюсом, чем минусом: ведь оно и позволяет мне беззастенчиво любоваться ее аппетитной попкой, облаченной в поношенные уютные шорты цвета хаки. Она молодец! Потому что все предусмотрела и оделась для сегодняшней «прогулки» в шортики, тоненькую блузку из хлопка и удобные кроссовки. А это гораздо более целесообразно, чем то, что нацепил я, наряженный, словно идиот, в стильные брюки, оксфордскую рубашку и туфли из драконьей кожи. И это я еще молчу о мантии, которая была на мне в самом начале и которую я благополучно стащил под предлогом жары. Потом, уже позже, я закатал рукава рубашки и сейчас мечтаю о том, чего бы снять с себя еще. Так вот… о ее восхитительной заднице! Хочу признаться, что, когда я смотрю на нее, когда пожираю глазами эти прелестные кругленькие и мягкие ягодицы, то понимаю, что мне абсолютно безразлично происхождение этой чертовой соблазнительницы и статус ее крови. Будь она хоть сотню раз грязнокровна, но пока ее попка аппетитно маячит у меня перед глазами (а еще лучше, когда она подпрыгивает на мне в самые прекрасные наши моменты) мне искренне наплевать, кто там приходится ей родней. Потому что я обожаю ее задницу! Да-да! И не скрываю этого обожания. Ну вот, я снова не могу отвести от нее взгляд, потому что Гермиона, словно специально, идет впереди меня так, будто догадывается о том, что пожираю ее глазами. Черт! Эта хитрая ведьма прекрасно знает, что творит со мной! — Вот оно! — восклицает вдруг она, указывая пальцем куда-то вверх, по-видимому, по направлению к гнезду. И тут же разочарованно продолжает: — Оно… пустое… Это ты что-то сделал с ними, да? — Я? С чего бы это? Ничего я не делал с твоими чертовыми птицами! — возмущенно защищаюсь я от нападения маленькой нахалки. Ну конечно, она сразу же предполагает, что это я виноват в отсутствии ее проклятых грифов. Какое бесстыдство! Мы любовники уже больше года, а эта женщина до сих пор готова обвинить меня в чем угодно! Эм-м-м… конечно, я немного лукавлю. Ведь на самом деле два дня назад лесничий перенес отсюда этих уродливых существ именно по моему приказу. Но я их, между прочим, не убивал! Их просто… переселили в другое место. Так что, формально ее претензии не имеют никаких оснований — переселял-то их тоже не я… — Ох… — недовольно фыркает она, и губы ее начинают восхитительно дуться. — Ну вот, только зря тащились сюда по такой жаре… Гермиона упирается руками в бедра и машет головой, стряхивая с лица прилипший локон. Я вижу, как колышутся в такт движению полушария ее груди, и невольно вздрагиваю вместе со своим членом. Ее грудь… Ее славная грудь… заслуживает отдельной оды. Правда! Она действительно прекрасна… Округлая и тяжелая — это грудь прекрасной женщины, не ребенка. Думаю, что, когда Гермиона была молоденькой девушкой, ее грудки были небольшими, твердыми и забавно торчащими, но… возраст и сила тяжести, конечно же, взяли свое. Хотя, лично я считаю, что это пошло ей только на пользу. Настоящая женщина, видите ли, как хорошее вино, с годами становится только слаще… Уж поверьте старому бабнику! Молоденькие партнерши, безусловно, выглядят великолепно, радуют взор, да и вообще полны энергии и задора юности, которым они порой просто ошеломляют. Но… какими же капризными занудами они могут быть и зачастую бывают. Никакая молодость не спасает, и мужчине хочется одного — бежать! Когда-то я тоже был молодым… э-э-э… любителем секса. Хорошо-хорошо, не столько молодым, сколько любителем юных чаровниц. Так, спокойно! Никакой педофилии! Просто любил насладиться какой-нибудь молоденькой красоткой, достигшей, кстати, совершеннолетия. Мне нравились тела этих обаятельных существ, их эстетичность, гладкая кожа, гибкость… Но, боже ж мой! Я до сих пор содрогаюсь от ужаса, вспоминая свое последнее соитие с эдаким нежным цветком любви, с молодой чистокровной нимфой, решившей осчастливить меня своей благодатью. Эта мерзавка скакала на моем члене так, будто он палка, которую она планировала сломать в процессе пополам! А ее беспощадное вокальное сопровождение вызывало опасение, что мои барабанные перепонки не выдержат и вот-вот лопнут. Наверное, она думала, что настоящая страсть выражается именно так. Барышня надоела мне настолько, что в конце концов пришлось сымитировать оргазм, чего эта дурочка даже не просекла, и отправить ее домой. Но Гермиона… Эх… Гермиона совсем не такая… С ней все по-другому. Маглорожденная ведьма чуть за сорок, разведенная, живущая с двумя взрослыми детьми, она не надоедает мне нарочитой театральностью. Потому что это не к ней. Она не подпрыгивает на моем члене, будто хочет сломать его. Нет… Она медленно и сладко скользит по нему и делает это так плавно, что мне хочется рыдать от счастья. Она не визжит и не воет, словно банши, когда отдается мне. Просто закрывает плотно глаза, прикусывает губу и мягко гортанно стонет, заставляя меня верить, что ей по-настоящему нравится происходящее. Иногда она обхватывает обеими руками свои соски и начинает их пощипывать, и я, замерев от восторга, не могу оторвать глаз от того, как она это делает. А еще порой Гермиона наклоняется, предлагая их мне, предлагая вкусить их и почти умоляя сделать это. И в эти моменты она особенно прекрасна… Что поделать? Я не могу не восхищаться великолепием ее груди. Особенно сосков. О-о-о… ее соски… Темные, с большими, идеально круглыми ареолами, со спелыми ягодками пиков — они совершенны. Эти соски, вскормившие уже две жизни, поистине достойны богини. И я обожаю их. Я безумно люблю посасывать их, лизать и даже покусывать. Особенно зная, как нравится ей то, что я делаю. Как ждет она этого, как крепко прижимает мою голову к своей груди, умоляя не останавливаться. О, боги… Эта женщина стала моим наваждением. Моим персональным наркотиком! — Полагаю, нам ничего больше не остается, как вернуться назад, — ее голос звучит явно расстроено. И я, смутно ощущая себя старым развратником, только радуюсь этому, зная, что она особенно ненасытна, когда злится. И член мой начинает жадно пританцовывать, когда вижу, как она скрипит зубами от раздражения. — Не так быстро, дорогая… — подхожу к ней ближе. — Я, значит, тащился в эту чертову жару неизвестно куда и неизвестно зачем. Испортил новые туфли, испачкал дорогущую рубашку, потому что ты опасалась, что аппарация спугнет этих адских птиц! А теперь, когда мы, наконец, пришли, ты сообщаешь мне, что все было напрасно? Прелестно! — Люциус, ну я же понятия не имела, что гнездо будет заброшено! Вообще это странно… они не очень склонны к кочевому образу жизни, — пытается оправдаться она, растерянно приподнимая брови. И, конечно же, я не собираюсь признаваться ей, что обитатели этого конкретного гнезда отнюдь не любители-кочевники, а скорее вынужденные переселенцы, которых вынудил съехать отсюда я сам. В конце концов, то, чего она не знает — не может причинить ей боль! Браво, Люциус! Молодец! — А ты, кстати, мог бы переодеться во что-то более подходящее, так что твоя испорченная одежда — не моя проблема. Сам виноват! — Милая, я ни в коем случае не виню тебя, — подойдя к ней еще ближе, я уже вижу, как на лбу бисеринками выступил пот. — Просто констатирую факт. Ты протащила меня через все поместье… и зря! Ну уж нет… Думаю, что имею полное право на какую-то компенсацию своего потерянного времени. Какая же я сволочь! Да, признаю. Что поделать? Я хочу эту женщину, хочу целиком и полностью, чему она упрямо сопротивляется, даруя мне только то, чего хочет сама. Мое счастье, что хочет она, как правило, невероятного, умопомрачительного и потрясающего по своей силе секса. — Говоришь, компенсацию? — она приподнимает одну из своих выразительных бровок, и ее губы слегка приоткрываются. О… Гермиона знает, чего я хочу. И даже могу сказать, что жаждет того же. Я уверен: если скользну сейчас пальцами в ее трусики, то найду их уже повлажневшими. — Чего именно ты хочешь? — задает она вопрос охрипшим от возбуждения голосом. — М-м-м… Для начала минет. Прямо сейчас, — нагло заявляю я, зная, что ни в коем случае не оскорбил и не обидел ее этим. Напротив, мне хорошо известно, что она только возбуждается от моих слов. И сейчас ее промежность уже истекает тем, что я люблю больше самого изысканного крема и самых сладких сливок. Гермиона невольно облизывает губы, и я знаю, что рот ее наполнен слюной от предвкушения того, что произойдет дальше. Это еще одна интересная и восхитительная особенность моей маглорожденной возлюбленной — она обожает ласкать меня ртом. Как же часто я сталкивался в этой жизни с женщинами, считающими подобные ласки грязными, развратными и вульгарными. Только не Гермиона… Когда она ласкает мой член губами, я чувствую, что ее тоже охватывает абсолютно искренний чувственный восторг. И как же я люблю ее в эти минуты… Нет-нет, я не хочу ни на что жаловаться, мне вполне хватает всего, что дарит эта восхитительная и чувственная богиня. Уж чего-чего, но такого сладкого тела не было ни у одной из моих женщин. Вот и сейчас она падает передо мной на колени и, облизнувшись, тянется к застежке брюк. Гермиона не торопится, зная мое искреннее наслаждение всем, что она готова дать мне, и осторожно тянется губами к еще застегнутым брюкам, чтобы обдать пах обжигающим дыханием. Я чувствую, как мое тело напрягается еще сильнее, и вижу ее хулиганскую улыбку, когда она тоже замечает это. И в этот момент я готов простить ей все, даже то, что она никак не хочет стать моей законной женой. Стараясь не зацикливаться на этом щекотливом разногласии, я концентрируюсь на физической жажде, почти сводящей меня с ума. Которую она готова удовлетворить, тем более зная, что я никогда не остаюсь в долгу и после нескольких минут минета наступит пиршество куннилингуса. — Ты уверен, что хочешь секса прямо здесь? — спрашивает она, уже расстегивая мои брюки. — Люциус, ты же терпеть не можешь пачкаться. Это правда. Она, как никто, знает, насколько важны для меня чистота, комфорт, да и вообще вся атрибутика внешней благопристойности. Но не сейчас… Сегодня я ощущаю себя каким-то нарушителем правил. Или даже… искателем приключений! Вот! Это точней… — Женщина, займи, наконец, свой рот более полезными вещами, чем пустая болтовня, — конечно, я специально произношу эту фразу своим надменным «малфоевским» тоном, зная, что он дико возбуждает ее, хотя она никогда не признается в этом вслух. Однако, эффект все равно на лицо: Гермиона тут же торопливо освобождает от брюк мою напряженную, изнывающую от желания плоть и тянется к ней губами. Есть еще одна вещь, которую я обожаю в этой женщине. Это ее искренняя страстность. Она обожает секс, во всяком случае, секс со мной. Она не эгоистка, заботящаяся лишь об утолении собственной похоти. Она не играет с мужчиной, не обманывает его, не льстит. Когда я говорю «не играет», то имею в виду женское притворство, зачастую используемое ими для каких-то своих целей, а отнюдь не любовные игры, в которые мужчина и женщина играют в спальне на равных. О-о-о… в них найти Гермионе соперницу практически невозможно. Я знаю, что у меня масса капризов, свойственных мужскому полу. Я мужественен и достаточно сексуален, а значит, и требую от женщины большего, чем просто соитие или предварительная ласка. И я терпеть не могу, когда мое тело используют, поскольку мне нравится, когда его любят. Нет ничего хуже, чем судорожные подергивания сухой рукой, рождающие ощущение, что из бедного члена хотят высечь искру. Еще хуже приходится, слушая ужасные прихлебывающие или причмокивающие звуки, когда женщина ласкает тебя ртом. И это не просто отвлекает, а может заставить расхохотаться! Может быть, это мои персональные странности, а может, я просто стар и капризен, но то, что делает со мной она — божественно. На мой взгляд, Гермиона делает феллацио просто гениально. Пока я размышлял, она уже облизнула ладонь и, крепко обхватив член рукой, принялась неспешно и размеренно ласкать его. Заставляя мошонку дернуться и напрячься в сладостном ожидании, тем более что она нежно перекатывает мои драгоценные шарики другой ладошкой. О, боги… я люблю свою ненаглядную ведьму! Правда, никогда не скажу об этом, пока она не признается сама. Пока не скажет, что любит меня. Я невольно касаюсь пальцами лица этой женщины, приподнимая голову, потому что хочу видеть ее глаза. Гермиона отодвигает крайнюю плоть, раскрывая потемневшую от притока крови головку, и я вижу, как, облизав губы, она медленно вбирает мой пульсирующий член глубоко в рот. Тепло и нежность ее рта невероятны! Именно такие, о каких мечтает каждый мужчина, живущий на этой земле. Она неторопливо скользит губами вверх и вниз по моему члену, одновременно лаская его языком и продолжая помогать себе руками. И делает она это так волшебно, что уже совсем скоро я начинаю чувствовать предательскую пульсацию, предупреждающую о близящейся разрядке. — Остановись, — тихо командую я, и Гермиона понимает, что это приказ, а не просьба. Она отстраняется, напоследок лизнув головку кончиком языка. — Почему? Я наслаждалась тем, что делала! — дуется она на меня, и я в который раз восторгаюсь ее искренней отзывчивостью. Ее желанием отдавать, таким же сильным, как и получать. — Я тоже, милая. Тоже наслаждался, поверь. Но ты же знаешь, как я люблю изливаться в твое влагалище, — вижу, как лицо ее меняется, как по нему пробегает сладкая дрожь предвкушения, и попутно замечаю неподалеку от нас огромный пень срубленного дерева, который выглядит… очень подходящим. — Поднимись на него, — показываю Гермионе кивком. Она оборачивается, а уже в следующий миг ее лоб искажается морщинками. — Люциус, мне не нужны занозы в заднице, да и в спине, — нахмурившись, начинает она, и я лезу в карман за носовым платком. Одно быстрое заклинание, и квадратный лоскут увеличивается, на глазах превращаясь в уютное одеяло, достаточно большое, чтобы полностью покрыть шероховатую поверхность пня. — О, так гораздо лучше! — она прыгает на пне, словно девчонка, сбрасывая кроссовки вместе с носками и при этом забавно сгибая пальцы и вращая лодыжками. — Дальше что? — Сними шорты вместе с нижним бельем. Потом ляг на спину и раздвинь ноги, — я слышу, как с губ Гермионы слетает восхитительный вздох, и понимаю, что ее заводят мои резкие отрывистые приказы. Она никогда и ничего не стесняется со мной, не пытается спорить — и это я тоже обожаю в ней. Эта невероятная женщина жаждет меня так же, как и я ее, и не боится признаться в этом. Пока я размышляю, шорты цвета хаки вместе с крошечными розовыми трусиками отлетают в сторону, и Гермиона, оставшись лишь в тонкой блузке, ложится на покрытый одеялом пень и слегка расставляет ноги. А я стою и, затаив дыхание, гляжу, как на ее коже играют пятна солнечных зайчиков, пробивающихся сквозь полог листвы, раскинувшихся над нами старых и густых деревьев Малфой-мэнора. И понимаю, что эта женщина — все, что мне нужно. Такая, какая есть… мягкая, соблазнительная и… моя. Я вижу едва заметные светлые полосы на коже ее живота, свидетельствующие о том, что ей довелось испытать материнство. И благоговейно любуюсь ими. Вам кажется странным, что я нахожу их привлекательными? Не удивляйтесь. Для меня это лишнее доказательство, насколько прекрасна обожаемая мной женщина. Потом я опускаю взгляд ниже… В отличие от молоденьких красоток, Гермиона не бреет лобок, она его стрижет. И я любуюсь короткими аккуратными завитками, сквозь которые просвечивают пухлые розовые складочки ее половых губ, слегка приоткрытых и увлажненных жаждой близости. Любуюсь маленькой шишечкой клитора, выглядывающего из складок, словно выпрашивая внимания. Потом наконец нахожу глазами ее розовые атласные трусики, сброшенные прямо к моим ногам, и легким движением палочки трансфигурирую их в полотняную салфетку. Это для меня — надо же на что-то встать, когда опущусь на колени. В конце концов, я не собираюсь портить еще и брюки, стоящие небольшое состояние! Гермиона заметно дрожит, предвкушая, что произойдет дальше. Она хочет этого. Отчаянно хочет. Наконец я наклоняюсь и осторожно дую на каштановые кудряшки лобка. И радуюсь, когда она снова вздрагивает и раздвигает колени еще сильнее, приглашая меня. Осторожно пробегаюсь пальцами по влажным складочкам и скольжу между ними, раздвигая их и открывая своему взгляду сливочную розовую плоть, ждущую прикосновения. Гермиона стонет, обхватывая мое запястье, и я понимаю, чего она хочет. Поэтому пальцем свободной руки касаюсь клитора, этого маленького эрегированного комочка, с удовольствием улавливая низкий глубокий стон удовольствия, отдающийся от деревьев эхом. — Пожалуйста! — отчаянно молит она и невольно приподнимает бедра мне навстречу. — Извини, что? Я не расслышал, — знаю, что Гермиона может возмутиться, но не могу удержаться. Потому что люблю слышать, как она взывает ко мне. Как произносит в эти моменты что-то грязное, порочное, абсолютно не подходящее ее миленькому пуританскому рту. — Ну же, Люциус, хватит притворяться! Сделай так, как я люблю… Вкуси же меня! Заставь меня кончить, черт бы тебя побрал! — и я счастлив подарить ей то, чего она так требует. Поэтому склоняюсь и медленно касаюсь кончиком языка клитора. И ее вздох звучит для меня прекраснейшей мелодией. Гермиона обхватывает бедра руками, толкается навстречу моему рту и даже поднимает колени к груди, даря мне полный доступ к своей сладости. И я откровенно наслаждаюсь, пируя на ее плоти (язык мой щекочет складки, кружит вокруг клитора, иногда проникает во влагалище) и словно музыку слушаю, как она стонет, отзываясь на мои ласки. Совсем скоро она становится напряженной, и я понимаю, что возбуждение вот-вот достигнет пика. Поэтому с силой впиваюсь в набухший комочек, посасывая его и одновременно дразня кончиком языка. А еще проникаю пальцами во влагалище и начинаю размеренно двигать ими. О-о… я знаю, что оргазм ее близок. Знаю, потому что чувствую его всегда. Порой меня даже поражает собственная внимательность ко всему, что касается этой женщины. Я всегда чувствую, что происходит с ней. Чувствую, как она напрягается, сжимаясь, словно пружина, перед тем, как оргазм заставит ее тело биться в сладких судорогах. Как ее влагалище начинает жарко пульсировать, готовясь извергнуть поток горячей влаги. Как прерывисто дышит, закусывая губу. И я продолжаю ласки, пока наслаждение не обрушивается, унося ее за собой в неведомые дали, и останавливаюсь лишь, когда она затихает и начинает тихонько отталкивать мою голову. Вот теперь я поднимаюсь с колен и довольно улыбаюсь. Гермиона часто говорит, что в эти минуты я напоминаю ей кота, от души полакомившегося сливками, на что мне приходится возражать, настаивая на том, что никакой я не кот… Скорее дракон, сожравший маленького, но очень вкусного котенка. Я люблю, когда она, ничего больше не отвечая, просто улыбается мне на это. — Как вкусно… — говорю и в этот раз, причем, абсолютно не лукавя, потому что для меня она нереально аппетитна. Всегда. Я поднимаюсь на широкий пень и ложусь рядом. Нетерпение сжигает меня, заставляя сгорать от желания оказаться внутри нее. Поэтому я быстро стаскиваю брюки и даже расстегиваю на себе рубашку, чувствуя себя при этом злостным нарушителем приличий. Но все кажется мне неважным, кроме того, что мое обнаженное тело ласково овевает теплый ветерок, лучи солнца нежно касаются его и, самое главное, наступил тот миг, когда эта женщина будет принадлежать мне. Мою прекрасную ведьму не нужно упрашивать. Гермиона сразу же переворачивается на колени и, перекинув одну ногу, поднимается надо мной. — Дай мне руку, — тянется она и, опершись на мою ладонь, помогает себе второй рукой и неспешно опускается на член. Ее сильные ноги позволяют сделать это мучительно медленно, скользя по нему так, что у нас обоих перехватывает дыхание. Усевшись, она опирается на мои протянутые ладони уже двумя руками и начинает двигаться, сидя на мне почти вертикально. О, из этой позы я могу разглядеть все, чего хочу. Могу видеть все подробности того, что она делает со мной сейчас. И я смотрю, не отрывая взгляда! Смотрю, как дюйм за дюймом мой член погружается в нее. Как Гермиона медленно обволакивает его влагалищем, словно тугой, горячей, влажной, шелковистой перчаткой. И мне безумно нравится наблюдать за этим, нравится смотреть, как проникаю в нее снова и снова, потому что это зрелище прекрасно. Вот она начинает двигаться быстрее, начинает задыхаться, и кожа ее уже блестит от пота, когда Гермиона, словно неукротимая наездница, скачет на мне. С каждым движением вверх я чувствую, как воздух охлаждает мокрый от ее соков член, и это возбуждает меня еще сильнее. Так сильно, что мошонку начинает ломить, она сжимается, готовясь к разрядке. Чувствуя покалывание в пояснице, чувствуя, как член уже начинает дергаться, я понимаю, что долго не продержусь. Черт! Но мне нужно, чтобы она кончила еще раз! И поэтому я отпускаю одну ее ладонь, которую Гермиона тут же прижимает к моей груди для упора. Конечно, ей необходимо опереться обо что-то, поскольку темп постепенно становится просто сумасшедшим. Я же тем временем касаюсь клитора и начинаю с силой кружить по нему пальцами, пока она не откидывает голову назад и не издает громкий гортанный стон. Вот! Теперь, ощущая, как огненное влагалище туго сжимается вокруг меня, я и сам грубо толкаюсь ей навстречу. Может быть, даже слишком грубо, но я не могу думать об этом. Потому что весь мой мир, все мое существо сосредоточено на потоках семени, изливающегося сейчас в тело моей ведьмы. А потом все заканчивается, и она, еще дрожа, словно от лихорадки, тяжело опускается, ложась на мою грудь. И, несмотря на то, что нам обоим ужасно жарко, я не возражаю. Люблю эти моменты… когда после секса она позволяет мне быть так близко. В это время она кажется такой… слабой и уязвимой, такой… моей. В эти мгновения я даже чувствую, что она любит меня. Но почему-то никогда не говорит об этом ни слова. — Это было просто волшебно, Люциус, — бормочет Гермиона мне в грудь после того, как немного успокаивается и перестает дрожать. — С тобой всегда все волшебно, — отвечаю я. И снова не лгу. Потому что каждый раз с ней — это и вправду что-то невероятное. Никогда не случавшееся со мной прежде. — Нам бы нужно одеться, — мягко замечает она через некоторое время. — Позже… В конце концов, это моя земля, мое поместье, и здесь мы в полной безопасности. Вот на этот раз я лукавлю, потому что не могу знать наверняка. На самом деле сюда могут заявиться и сын с внуком, и какие-то волшебные существа, живущие в парке мэнора, но я не готов отпустить ее сейчас. Пусть… Пусть еще немного полежит рядом… Видите ли, эта женщина, удовлетворенно растянувшаяся сейчас на мне, стала моей навязчивой идеей. Стала всем, чего я хочу. Стала моей спасительницей, моим искуплением… моим прощением. Она отдается мне… почти полностью. И я не знаю, продолжать ли эти отношения так, как хочет Гермиона. Что будет правильней? Оставаться с ней, довольствуясь тем, что мне предлагают… или же предъявить ультиматум, потребовав всего или ничего? И это самая большая моя дилемма…