Жизнь ради

Уэко Мундо — бесплодный, холодный и беспросветный край. Идеальное место для чудовищ, отринувших человеческий облик в угоду собственным страстям и порокам, неразделенным желаниям и отчаянным сожалениям. Пустые не чувствуют холода. Пустым не нужна крыша над головой или семейный очаг. Голод и инстинкт выживания — то немногое, присущее всем живым существам без исключения, что заставляет одинокие души продолжать схватку в неживом мире. Некоторые вспоминают, что были когда-то людьми. Обретают вновь дар речи и разум, приглушающий жажду уничтожения и поглощения, но не все способны до конца заглушить пустоту в душе. Некоторым нужна стая, заменяющая подобие семьи, и глава стаи, с которым кажется, будто бесконечность и бесцветность реальности окрашиваются в новые тона. Тогда выживание обретает дополнительный смысл. Гриммджо сражался, сколько помнил себя. Возможно, чуточку дольше, ведь среди массы поглощенных душ наверняка были те, что прошли сквозь человеческую мясорубку еще до того, как попасть в Уэко Мундо. Борьба, эволюция, выживание… Бесконечная череда однотипных событий, единственное мерило времени, потерявшего свой смысл в этом мире. Все изменилось, когда несколько адьюкасов внезапно предложили стать их вожаком. Это было странно, несвойственно окружающей реальности, но Гриммджо прекрасно понимал, почему они это делают. Вместе их сила возросла многократно. Но даже у нее есть предел. И, в конце концов, стая, лишившись почти человеческих иллюзий и мечтаний о власти над миром без солнца, осознала, что она в тупике. Гриммджо понял все намного раньше. Сколько бы они ни пожирали себе подобных, у большинства из них не было шанса на дальнейший рост. Этого едва хватало, чтобы не деградировать. Также он знал, что есть другие места помимо Уэко Мундо и Генсея – места, откуда приходили злейшие враги Пустых. Шинигами. Боги смерти, как они себя именовали, ходячая насмешка над загробной жизнью. Такие же смертные, как любая другая душа. Гриммджо не сомневался в данном факте – ему лично довелось попробовать на зуб парочку безумцев, зачем-то сунувшихся в самое средоточие заклятых врагов. И, надо сказать, на вкус они оказались намного лучше, чем Пустые или обычные души из Мира Живых. У Гриммджо появился план. Опасный план, но нынешнее положение дел его не устраивало. Логика была простой – поглотить как можно больше душ с высокой реяцу и стать сильнее. Стаю он решил с собой не брать – они не были достаточно проворны и скрытны для диверсии, и они были слабы. Пушечное мясо. Но все могло измениться, если его план оправдает себя. Руконгай оказался своеобразным местом. Черный провал гарганты, рассекший такое непривычное небо в одном из дальних районов, никого не заинтересовал. Жизнь здесь мало отличалась от жизни в привычной пустыне, разве что чудовища не носили маски, пряча свою суть. Судя по всему, шинигами сюда не совались, да и высокой реяцу здесь почти не пахло. Кроме одной. Где-то далеко впереди, как одинокая свеча среди огарков, светилась чья-то духовная сила. Идеальный шанс, одиночек всегда было проще убивать. Гриммджо чуял, что это его добыча, и начал охоту, стремительно рассекая районы с полуразваленными хибарами и бесцельно слоняющимися, никому не нужными душами. Время на этот раз было не на его стороне. Бьякуя очень хорошо знал, что такое одиночество. Несмотря на постоянное окружение слуг и учителей, несмотря на пристальное внимание к нему, как к аристократу и потенциальному главе клана. Он рано понял, что просто жить – не его удел, что вес ожиданий и чужих чаяний не даст ему свободы действий и права выбора как обычному человеку. Он и не был человеком – он был шинигами, и его существование имело свою цель. Так сложилось, что он находился на вершине социальной пирамиды, неся еще больше обязательств, чем простые боги смерти. Впрочем, даже небожителям бывают свойственны человеческие слабости. Он увидел ее во время одного из визитов в Руконгай и с тех пор не мог выкинуть из головы. Простая оборванка, такая хрупкая, с огромными глазами и яростной волей к жизни в них. Почти без духовной силы, но отчаянно цепляющаяся за суровое существование. Между ними была огромная пропасть – не только статус, но и стимул к существованию. Бьякуя жил ради долга и чужих надежд, она жила ради себя и самой жизни, независимо от условий и обстоятельств. Он хотел узнать ее получше, посему втайне наведывался в Руконгай и наблюдал, не осмеливаясь преступить черту, разделявшую их миры. В этот раз что-то пошло не так. Бьякуя почувствовал, как незнакомая плотная реяцу стремительно приближается со стороны окраин. Времени звать подмогу не было, да и гордость не позволила бы, кроме того, здесь была та, кого он хотел защитить, хоть и не понимал до конца причину. Так что Бьякуя рванул навстречу приближающейся опасности. Чем стремительнее сокращалось расстояние, тем сильнее адьюкаса охватывала радость. Духовная сила этого шинигами теперь сияла подобно луне над вечно блеклой пустыней, и Гриммджо понял, что добыча не столь проста, а сражение может повернуться совсем не в его пользу. Но так было даже интереснее. И он скалился во всю пасть на бегу. Бьякуя пока не знал, с чем именно столкнулся, и потому ожидал чего угодно, но противник его действительно удивил. Белый костяной панцирь, плотно облегающий гибкое кошачье тело, выглядел даже эстетично, контрастируя с чернотой зияющей в торсе дыры. Пустой казался меньше тех, что встречались в Генсее, однако Бьякуя не питал иллюзий – он отлично знал, что огромная духовная сила может таиться и в небольших созданиям. Он наблюдал, ожидая атаки противника. Грация, с которой вокруг него двигался Пустой, завораживала, но не нарушала сосредоточенности бойца. Джаггерджак не спешил, видя, что добыча застыла и не достает свой меч. Хоть времени и было мало, его скорей всего уже засекли и вызвали подмогу. Тем не менее, Гриммджо не смог удержаться от небольшой игры. — Что, боишься меня, шинигами? Или ты заранее готов покорно сдохнуть от моих когтей? — Не смеши меня. Кто ты такой и что здесь делаешь? — Я Гриммджо. А ты – мой обед. Гриммджо прыгнул, намереваясь вцепиться в глотку противнику, но еле успел отскочить, когда тот подставил занпакто, едва не пробив ему череп. Кажется, Бьякуя начинал понимать, что это за Пустой. Явно сильнее обычного, но и на Меноса Гранде не похож. На ум приходили истории о мифических созданиях, испокон веков не покидавшие пределов Уэко Мундо. — Ты адьюкас? – Кучики настороженно сжимал меч, прикрывая горло. — Угадал. А ты явно посильнее того мяса, совавшегося в Лес Меносов, которым я закусил в прошлый раз. Впрочем, тебе это все равно не поможет. Яркий луч серо рванул в сторону Бьякуи, почти лениво ушедшего в шунпо. И еле успевшего отшатнуться от когтей и зубов, едва не оцарапавших горло. Он явно недооценил скорость противника, как и тот впрочем, — по боку Пустого пролегла глубокая царапина. Оба тяжело дышали, пристально разглядывая друг друга. Бьякуя не мог понять, что заманило адьюкаса так далеко от родных мест, и вряд ли это был простой голод – должно было быть нечто, побудившее совсем не глупую тварь зайти так самоубийственно далеко. Что он самолично является причиной, Бьякуя, конечно, мог допустить, но для конкретных выводов оставалось слишком много неясностей. Совпадение казалось наиболее вероятным. И фатальным для Пустого. Бьякуя больше не колебался. — Цвети, Сенбонзакура. Кажется, Пустой каким-то шестым чувством понял, что сейчас ему угрожает куда большая опасность, и прыгнул, придавив противника к земле, прежде, чем меч успел рассыпаться смертельными лепестками. Кровь смешалась, и лишь зажатый клинок разделял их. — Ты готов к смерти, шинигами? Бьякуя всегда был к ней готов. Но этот настырный Пустой не заслуживает ответа. — Хадо номер четыре, Бьякурай. Белая молния добавила дыр в теле адьюкаса. На песок плеснуло красным; Пустой, рыкнув, отпрыгнул и уставился на Бьякую налитыми кровью глазами. Повел носом в сторону, будто принюхиваясь к колебаниям реяцу. И утробно зарычал, открывая гарганту, рваной ухмылкой расчертившую небо: — Я еще вернусь за тобой, шинигами. Черный провал портала исчез, оставив Бьякую наедине с собой и последствиями боя. И приближающимся отрядом из Сейрейтея. Отчего-то ему не хотелось добивать это животное. Возможно, из-за какой-то отчаянной, иррациональной смелости и безрассудности, с которой тот напал на более сильного противника на чужой территории. Бросая вызов, показывая, что ему плевать на устоявшееся положение вещей, где Пустые – всего лишь чудовища, не имеющие права на существование и нарушающие естественный баланс, чудовища без будущего, живущие в своем мире, как в охотничьем заповеднике. Как будто этим поступком адьюкас хотел сказать – вот он я, живой, опасный, и чихал я на вас и ваши взгляды. Будущий наследник Великого клана не мог себе позволить ничего подобного. И от осознания данного факта становилось еще тяжелее. Вскоре Бьякуя женился на Хисане, впервые позволив себе нарушить законы клана. Гриммджо вернулся к своей фракции, ничего не сказав насчет ран и того, где побывал. Он не считал, что проиграл. Он знал, что в нынешнем своем состоянии слишком слаб, и единственное, что ему остается – только пытаться стать еще сильнее. Пока он охотился и убивал, он был жив, а значит, побеждал врага куда более серьезного, чем тот прислужник смерти. Он побеждал саму Смерть, раз за разом, беспощадно и разрушительно. И пусть его стая питает надежду на эволюцию в васто лорде, если это помогает им сражаться и выживать в беспросветном и бестолковом мире. Когда-нибудь Гриммджо станет достаточно сильным, чтобы уничтожить всех шинигами разом, пусть даже ему придется для этого сожрать всех Пустых под этой луной, самого бога или дьявола. Это единственное, что имело здесь смысл — жизнь ради жизни, и ради себя самого. …Спустя пятьдесят с лишним лет капитан Шестого отряда стоял и созерцал поле боя в Лас-Ночес, которое после вмешательства Зараки и Квинта Эспады в бой Куросаки больше походило на бойню. Он пришел сюда практически сразу после победы над Зоммари, потому что одну рейяцу в паутине остальных, хоть и слабую, он помнил очень хорошо. Искореженное тело на земле мало походило на то грациозное животное, что оставило свой след на теле капитана и в его памяти. Но сомнений быть не могло. Куда более удивительным оказалось, что безрассудный адьюкас не только выжил, но и сумел стать одним из Эспады. И даже теперь, после всех ран, он цеплялся за жизнь. Сейчас Кучики понимал его намного лучше. И даже в чем-то был благодарен. Но Эспада никогда об этом не узнает.