Всё для тебя

             Жалобно скрипнула последняя ступень лестницы, по которой понимался Сириус Блэк. Комната, в которую он вошёл, была совершенно пустой, какой-то нелюдимой и оттого немного пугающей. Собственно, как и вид вошедшего в неё человека. Его кудри были вымыты и расчёсаны, лицо гладко выбрито, усы аккуратно подстрижены и уложены воском, а пуговицы на бархатном камзоле блестели от недавней полировки, но ничто из вышеперечисленного не могло скрыть болезненной худобы и неестественного цвета лица. Спустя пятнадцать лет Бродяга наконец-то вернулся в родной дом. Был ли он в самом деле родным? — именно этим вопросом задавался маг, замерев напротив семейного древа Блэков. Сделав ещё несколько неуверенных шагов, Сириус оказался рядом со складом запылившихся коробок, вид которых заставил его расплыться в тёплой улыбке.       В дом его матери, ставший новой штаб-квартирой Ордена, свезли множество старых вещей. Среди них были и пожитки Сохатого времён их учёбы в Хогвартсе, в которых Сириус стал копаться с особой ностальгией и интересом. Вот гриффендорский шарф Джеймса! Точно его, а не Лили, потому что край прожжён сигаретой… Сириус даже помнил, как этот дурак испортил часть формы. А вот пустая оправа старых очков! Кажется, линзы разбились в одну из экстремальных поездок на мопеде. Стопка совсем древних книг, среди которых самым потрёпанным являлся сборник «Сказок Барда Бидля». Руки Сириуса дрожали, когда он вынимал одну за другой частицы прошлого, когда утопал, глядя на них, в воспоминаниях о тёплых беззаботных днях. И всё это до того момента, пока взгляд его не упал на тонкую тетрадь на дне коробки.       Эта неприметная бумажонка оставалась таковой до попадания в бледные руки Блэка. В один миг пара страниц обернулась целым томиком записей, а тонкая обложка — твёрдым добротным переплётом, по которому золотой нитью проскользила надпись: «Зачем ты роешься в моих вещах, Бродяга?». Его сердце дрогнуло. Заколдован. Джеймс заколдовал свой дневник так, что лишь избранные могут прочесть его. И Сириус был одним из таковых. Тихо рассмеявшись, Блэк шагнул к креслу, рухнув в которое, тут же распахнул дневник и принялся неспешно листать его содержимое.

***

«ХХ Ноября, 1972 года.       Под утро я проснулся и не обнаружил тебя в спальне. Ещё солнце не взошло, а тебя уже нет. Постель идеально заправлена, словно… Ты не ночевал в башне! Как только я понял это, то поспешил в гостиную Гриффиндора. Именно там, на полу, в тусклом свечении от камина ты и сидел. Обняв свои колени, склонив голову. Не успел я придумать удачную шутку, как заметил разодранное плечо под рваной окровавленной рубашкой… Сириус, мать твою! Я думал, что меня хватит удар. Но охватила меня лишь слабость, ноги подкосились, и я упал на колени рядом с тобой, чем и привлёк внимание. Никогда не видел тебя таким напуганным, не знал, что чьи-либо глаза могут хранить столько боли. Мне и самому было физически больно смотреть на тебя в тот миг...»

***

      Сириус помнил описанное Джеймсом утро. Да и как вообще можно забыть момент, в который ты решился круто изменить свою жизнь. Только вот Блэк не знал, что и для его друга, почти брата, тот день стал особенным. Эти потрёпанные страницы стали посмертным откровением Поттера.       Очередное тоскливое стонание последней ступени лестницы, и на пороге комнаты появляется Ремус Люпин. Не произнося ни слова, друзья кидаются в крепкие объятия, хлопают друг друга по плечам и улыбаются такими улыбками, которые не требуют никаких дополнительных слов. И всё же, отметив взглядом склад старых вещей, Ремус нарушает молчание:       — Чем это ты тут занят?       — Я? — немного растерянный от внезапного появления Лунатика Сириус разводит руками, глядя то на раскрытый дневник, то на сощуренный взгляд голубых глаз. — Я наткнулся на старые вещи Джеймса, и вот... Не удержался, стал копаться в этом хламе.       Люпин нисколько не поддался обаянию этой непринуждённой усмешки и очевидно отвлекающей шутке. Он подошёл к креслу, осторожно подняв уже вновь тетрадь, и выразительно прочёл вслух надпись на обложке: «Черновые любовные письма к Лили Эванс».       — Что?! — Ремус обратил свой немного грозный от удивления и непонимания взгляд на Сириуса.       — Что?! — отозвался тот, ринувшись к другу, чтобы убедиться в достоверности прочитанного им.       — Думаешь, Джеймсу было бы приятно узнать, что ты читаешь эти записи?       — Я?! — глаза Блэка всё ещё были широко распахнуты от удивления.       — Да... Я помню, как ты вечно подтрунивал над его влюблённостью в Лили. Он то и дело писал что-то в эту тетрадь, а ты прыгал вокруг него, небрежно смахивая пепел с сигареты...       Люпин расплылся в улыбке подобной той, что недавно озаряла лицо Блэка. Теперь настал черёд Лунатика погружаться в воспоминания о былом. Сириус же с недоверием пялился на раскрытую тетрадь в руках друга, мысленно проклиная проказника-Поттера.       В скором времени на площадь Гриммо прибыли остальные члены Ордена Феникса. Блэку пришлось отложить вещи и запереть комнату на ключ, словно он боялся, что хотя бы один из находящихся в ней предметов может сбежать шутки ради, подобно их владельцу. Только после небольшого собрания и ужина, когда все маги разошлись по спальням, Сириус решился вернуться в ту комнату. На пороге лестницы его встретил испуганный и одновременно презрительный взгляд снизу, это был Кикимер. Он поклонился своему хозяину и собирался было ускользнуть, как Сириус внезапно остановил его.       — Скажи мне. Вещи там, наверху... Кто их доставил и как давно?       — Кикимер не знает, Господин. Они слишком давно хранятся в той комнате, — проскрипел в ответ голос эльфа, — больше двенадцати лет. — И ещё более тихим голосом шикнул в сторону, — хорошо, что несчастная Госпожа не дожила до того дня. — То есть... Они прибыли сюда до моего ареста? Или... — лицо Сириуса вытянулось в тот миг, когда в его голове родилась догадка о том, что вещи мог привезти сам Джеймс, лично, ещё до событий в Годриковой Впадине.       Быстро кинув благодарность эльфу, Блэк ринулся вверх по лестнице, в пару движений распахнул и запер изнутри дверь комнаты, а затем схватил добротный переплёт дневника в руки. На сей раз его обложку украшала очередная новая фраза: «Не смей, слышишь... Не смей! давать Лунатику читать эти записи». Подняв взгляд на окно, мутные стёкла которого скрывали за собой тёмное звёздное небо, Сириус привычно шагнул к креслу и, казалось, совершенно обессиленно рухнул в него.

***

«...и я не решился спросить тебя, что же случилось. Ты глядел мне в глаза и дрожал. Бесстрашный Блэк, Сириус Блэк, дрожал! Твои руки тяжело легли мне на плечи, после чего ты наконец заговорил. — Джеймс... Я больше не могу это терпеть, — каждое слово вымученно срывалось с сухих губ, — не могу видеть, как он страдает, как ему тяжело справляться с этим в одиночку и скрывать от всех... — от волнения речь ускорилась, — я должен что-то сделать! Я должен помочь ему! — пальцы болезненно впились в мои плечи, ты буквально тряс меня, яростно хрипя последнее. — Тише, стой, успокойся!.. Кто страдает? Кому ты должен помочь? Что с твоим... Ты ранен, Сириус! Помощь нужна тебе! — Послушай, Джеймс! — резко перебил, — это не мой секрет... Я вообще не должен ничего говорить. Но я так больше не могу, понимаешь...       Впервые в жизни меня одолел страх. Нет, сначала я был потрясён увиденным, после подвергся ярости, хотелось пригвоздить твоего обидчика к одной из башен Хогвартса. И в конце концов меня настиг страх, я боялся за тебя, боялся появления между нами секретов и порождённой ими дистанции.       Собравшись с силами, я кое-как поднялся на ноги и следом поднял тебя, заставив немедленно шагать в спальню. До рассвета оставалось меньше часа...»

***

      Описание последующих событий совпало с воспоминаниями самого Сириуса, без размышлений Джеймса. Мальчишки прошагали в спальную комнату, где Блэку пришлось стянуть с себя испорченную форму и дать Поттеру обработать полученную рану. Это было очень напряжённым моментом, потому что Сириус не решался объяснить случившееся, а Джеймс даже не пытался устроить допрос. Он с удивлением осматривал пять длинных глубоких полос на спине друга.

***

«— Дурак, — произнёс наконец я, изо всех сил стараясь скрыть обиду в голосе. — Сам дурак, — буркнул в ответ ты, не поднимая на меня глаз. — Был бы, если бы сейчас тебе приходилось ухаживать за мной. — Я и так постоянно слежу, чтобы ты не попадал в неприятности! — Плохо следишь, раз всё равно попадаешь в них вместе со мной. — Ну... Это ведь весело, — твои губы тронула загадочная улыбка, и ты всё же поднял голову. — Вот я и говорю, дурак, — усмехаюсь в ответ, почти мгновенно забывая о том, что должен злиться на тебя.       Весь последующий день мы делали вид, что ничего не произошло, шатались от урока к уроку в компании Люпина и Петтигрю. Несколько раз ты пропадал из виду, после чего я находил тебя беседующим с Ремусом, который вёл себя тише обычного. Наверное, впервые я испытал такое странное чувство. Что же это? Меня раздражало то, что ты отдаляешься. Да ещё и с этим тихоней стал внезапно дружелюбен.        Перед сном, когда мы оба лежали в своих постелях, я всё же решил поговорить с тобой об этом, но ты отвертелся и быстро уснул. Или сделал вид, что уснул. Мне же пришлось ворочаться пару часов, прежде чем сон взял верх.       Сейчас, когда пишу об этом, я знаю правду о тех ранах, знаю о Люпине и о тебе, многое стало понятно, но тогда... Мне казалось, что из меня пытаются сделать дурака. Тогда я не понимал, что исходил ревностью и не мог мыслить здраво...»

***

      Небо за окном стало темнее, а звёзды ярче. За чтением Сириус вовсе не заметил, как воспоминания о школьных годах стали сном. Мужчина безмятежно задремал прямо в кресле с раскрытым дневником в руках. Он видел Джеймса, Ремуса и даже Питера, видел их всех ещё мальчишками в стенах Хогвартса. Слишком долго он не мог спать так спокойно как в эту ночь.