Романтики

Юрий определенно точно не был создан для всего этого. К сожалению, понял он слишком поздно. Он был слишком… Слишком. Слишком бледным, слишком костлявым, слишком эмоциональным. На войну должны идти крепкие спокойные парни. Хотя, нет. На войну вообще никто не должен идти. Если королькам так хочется поиграться — пусть сами дерутся, а молодых людей не трогают. Лучший друг однажды сказал Юре, что у него глаза солдата, но это было до того, как они действительно стали солдатами. Ничерта, нихера, нихуя подобного, прости Господи, вот вообще. Глаза солдата — глаза мертвого внутри человека, который уже от жизни ничего не ждет. Настоящий солдат знает только смерть, и либо несет её, либо её добивается. Только так можно не сойти с ума. Тогда они думали, что весь мир лежит перед их ногами, стоит лишь стараться и стремиться к цели очень-очень упорно, не терять веры и, падая, вставать. Глупые инфантильные романтики, которые ещё не поняли, что жизнь строится на деньгах и на человеческой безнравственности, а не на морали и любви. Они придумывали стихи и читали их, разгуливая по узким уродливым улочкам, придумывали красивые выражения, но понятия не имели, что они действительно означают. И тут свершилось счастье, их вдвоем взяли добровольцами в ряды экспедиционного корпуса! А ведь там такой отбор был! Теперь они отправятся в Республику! Во Францию! Где витает дух свободы! И, вместо того, чтобы сразу рвануть на передовую с горячими юными головами, паровоз из Москвы помчался на восток, собирая всех подходящих. Офицерами были интеллигентные статные вьюноши из училищ, которые хорошо говорили по-французски, солдатами брали крепкий сброд. Так Юрий, который тоже, конечно же, оказался простым солдатом, называл этих людей до того, как они стали его прямыми боевыми товарищами. Уж очень внезапно оказалось, что не только образованные парнишки из городов хотят на запад. Пышущие жизнью рослые крестьяне мечтают о свободе, но для них свобода — отсутствие розг и прочих телесных наказаний, а не жажда самовыражения, которой живет петербургская богема и к которой стремился московский Юрий. Империя обязалась ежемесячно отправлять на французские фронты по сорок тысяч российских солдат. Мясом империя решила платить за кредитованное золото. Романтиками тут не отделаешься, пусть они и идеально по-французски квакают. Лучший друг Юры не доехал и до Харбина. Во время ожесточенного спора его кто-то из «сброда» пырнул заточкой. Такой скандал разгорелся! Плисецкий тогда был в животной панике с непривычки, ну, когда от ещё живого крепкого парня начало вонять гнилью и дерьмом, а он сквозь боль говорил, что, мол, всё в порядке, Юрий. А ты ему тоже говорил, что всё в порядке, но понимал, что дело плохо и ничем уже не поможешь. Со всеми случается в первый раз. Юрия тошнило три дня, а спать он не мог с неделю. Кто же тогда понимал, что это всего лишь пустяковое начало. Увертюра. Занимайте места в зрительном зале скорей, господа. Юрий знал убийцу, но он также знал, что будет с ним, если он посмеет пикнуть. Крестьянская солидарность. А он был из купеческих детишек. Не розовощекий разве что. Но этого было достаточно для обоюдной классовой ненависти, пока не появилось общей цели. Общая цель порой объединяет даже врагов. Вообще, всё казалось большой шуточкой в самом начале. Объявление о войне люди восприняли с каким-то романтизмом, только некоторые старики презрительно цокали языками, напоминая глупой молодежи об Отечественной войне. «Кайзеру Вилли придется теперь гадить картофельным пюре», — писал, хихикая, Юрий аккуратным почерком своей кузине Миле в Потсдам на открытках со Стёпкой-Растрёпкой. Проходили ли такие надписи цензуру на границе? Он ещё обязательно слал ей жестяную коробочку с мятными монпансье от дедушки. Странное дело. Мила считалась писаной красавицей, умудрилась выскочить замуж за какого-то знатного хореографа и укатиться за границу. А потом страна сказала, что, вообще-то, вот конкретно эти ребята — твои враги. Бог их не любит. Юрий Плисецкий был из богатой купеческой семьи, но из кучи братьев и сестер только он остался, все остальные от чахотки померли. Родителей тоже не стало, поэтому заботливые родственники переправили совсем ещё небольшого на тот момент Юру к деду в Москву. Дедушка держал кондитерскую лавку и оплачивал Юре учителя. Так, Юра рос образованным, галантным, хорошо танцевал, интересовался историей и знал несколько иностранных языков. Самое оно для солдата. Больше соплей на кулак намотаешь — крепче кулак станет, а залп быстрее полетит. Потом война затянулась. Потом Юрочка стал достаточно взрослым и уверенным в собственной правоте, чтобы, прослушав красивые патриотичные речи, ринуться добровольцем на фронт, вопреки воле деда. Ведь они так мечтали о свободе! Мила как-то достала билеты в Большой. Билеты на «Князя Игоря». На галерку, но это казалось большим счастьем. Все-таки их уровень не тот, чтобы посещать театры. Плисецкий был тогда ещё маленьким, но и маленьким он был достаточно смышлёным. Впрочем, он не понял ничего из того, что там пели, но музыку чувствовал прекрасно, а его глаза горели огнем, когда в стане хана Кончака начали страстно танцевать бешеные половцы. Экзотические. Статные, смелые и прыгучие. Настоящие воины, как ему казалось. Эти пляски — самое счастливое воспоминание из детства Юрия. Ему бы хотелось стать таким вот половцем. Сразу после того, как они вышли на улицу, Юрий заявил, что намерен поступить в московское императорское театральное училище, чтобы обучаться там хореографии, как Мила. Мила радостно смеялась. По приходу домой Юрий заявил об этом деду, ведь Мила сказала, что у него природные данные! И какая-то там выворотность ног. Дедушка не воспринял заявление с должным энтузиазмом. Ему не на кого было оставить свою лавку. Ему нужны были помощники. А танцулькам нужно отдавать всего себя, Юрий. Вот возьмешь жинку, народит она тебе четырех сыновей, так и отдашь четвертого в балет. Юрий согласился. Слишком мал был, чтобы не соглашаться, а когда понял, что надо было отстаивать свои интересы — было слишком поздно. Вот только желание стать свободолюбивым диким воином, который кружится в бурлящем потоке музыки, никуда не делось. Оказалось, что воины не танцуют и не прыгают. Должны быть не дикими, а делать всё в точности, как офицер говорит. Дышать по расписанию. И никакой страстной музыки — сплошная дьявольская какофония из жалобных стонов молящихся мужиков, которые перед женщинами хвалились тем, что никогда не плачут. Жизнь очень жестоко обманула Юрия Плисецкого. Первым делом ему отстригли волосы. Это было ничего. Потом посыпались сальные шуточки — его взяли за ум и за поджарое тело, а не за широкие плечи и огромный кулак. Это тоже было ничего, но до самой Франции сколько-либо дружественных отношений Юрию завести не удалось. А в армии это очень важно. Практически как в тюрьме. Когда они вошли в порт в Марселе, настал момент всеобщей эйфории. Русские произвели большое впечатление на местных, им оказали радушнейший прием. Их радостно приветствовали французы. Какая-то симпатичная девчонка даже крепко поцеловала Юрия в губы и вручила ему бутылку вина. Плисецкий писал деду, что они, наконец, добрались, и теперь всё будет хорошо. Они в мире демократии, в мире свободы, а свободному духу даже война не страшна, ибо он — несокрушим! Как бы ни так. В первом бою в Шампани Юрий со страху обмочил штаны, когда чудом остался жив. Многие, кто выжил, обмочились, но издевательства пошли почему-то только именно по поводу Плисецкого. Ах да, у него же всё еще не было друзей — наверное, поэтому. Едва ли бы кто-то расстроился, если бы он погиб. Только дедушке сухая весточка придет, если повезет. Особенно отличились в унижениях Юрия русские офицеры, которые почему-то невзлюбили его больше всех. Возможно, потому, что он был на них шибко похож, но рангом и социальным классом не вышел. В селе выбрали нового дурака, а он всё никак не помрет, чтобы открыть перспективы другим молодым и амбициозным. Французские офицеры, во имя международного единства, поддерживали травлю одинокого парня. Сразу прозвали «русской феей» за смазливое лицо, узнав, что Юрий хорошо по-французски разговаривает и все оскорбления понимает. Французские издевательства были гораздо более пошлыми. Впрочем, скоро Юрию стало и на это плевать. Кому какое дело до выкипевшего молока, когда вокруг творится апокалипсис. Он даже стал отзываться на фею и бранно отвечать в ответ, нарушая солдатскую субординацию. Он вполне мог угодить за это под трибунал, но, видать, французы сочли его окончательно юродивым, ибо просто смеялись над реакцией. Правда, стали звать «зубастой русской феей». Он стал истинным воином, с огромной дырой в груди и с руками по локоть в крови. Довольно быстро жизнь для Юрия потеряла всяческий смысл. Делай, что говорят, а думать будешь в другом месте, солдат. Исполняй свой долг. Даже когда их закинули в Верденскую мясорубку в качестве подкрепления, Юрию уже было не особо страшно. Им дали посмотреть, как выглядит настоящий ад, а солдаты уже и к этому оказались готовы. Что, казалось, может быть хуже ада? К сожалению, жизнь традиционно показывала, что хуже ещё может быть. Оставалось смиренно ждать. Можно ли назвать победу победой, в которой полегло больше чем полторы сотни тысяч твоих товарищей? В которой врагов полегло примерно столько же. Французы рассуждали не очень драматично: они ждали этого практически целый год, их товарищи ждали этого целый год, их товарищи погибали за это целый год, так почему бы и не выпить за их неупокоенные крошеные кости. — Эй, фея, иди сюда к нам! — французский офицер со смуглой кожей, веселым взглядом и морщинками вокруг глаз, машет бутылкой с где-то добытым вином, глядя на одиноко сидящего поодаль Юрия. Офицеры сколотили импровизированный столик и отмечали без закуски. А этот Жан-Жак Леруа вечно пытался подцепить Плисецкого больше, чем кто бы то ни было. Он его особенно невзлюбил. Пытался держать свой королевский статус, ведь, по рассказам, вокруг монарших особ юродивые и ошиваются. В России никогда королей не было, одни князья, цари да императоры, поэтому очередной Ванька Королёв едва ли бы стал кичиться своей фамилией. Леруа же всем видом своим пытался показать, что он тут главный, хотя до сколько-либо по-настоящему королевского чина ему было далеко. — Это приказ! А приказы выполняют, поэтому Юрий, поправив одежду, подходит к группе офицеров. Они оказываются уже изрядно подвыпившими. — Что стоишь? Садись. Юрий садится. — Рассказывай! Юрий смотрит непонимающе. — О девушке своей рассказывай, которая тебя ждет! — французы смотрят на Плисецкого как на умалишенного. Точно. Единственное утешение на войне — это мечты о женщинах. Юрий успел познать одну женщину — саму войну. — Наверное, у неё борода, как у Распутина! Они смеются. Юрий совсем не удивлен такому повороту, он понимал, зачем его сюда позвали. Ему подливают вина и приказывают пить. Он пьет. — А моя — самая прекрасная девушка во всей Франции. Моя невеста. Изабелла, — курлычет Леруа и вытаскивает из-за пазухи фотографию, чтобы все вокруг смогли насладиться красотой, которая на ней изображена. Все сражены, хотя, видать, не в первый раз лик видят. Видать, богатенькая девушка-то, раз портреты делает. — Хотел бы себе такую, фея, а? Юрий, наверное, хотел бы. Дама действительно весьма недурна собой. Поэтому он неуверенно кивает. Леруа довольно ухмыляется. — Ещё бы ты не хотел! Боюсь, тебе ничего не светит, приятель. Я, признаюсь, удивлен, как человек вроде тебя до сих пор жив. Раскроешь секрет? Юрий скованно пожимает плечами. — Ты язык проглотил, к тебе же обращаются! — раскатисто вещает другой офицер с края стола, от голоса которого начинают на затылке волосы шевелиться, а потом офицер заливается не менее раскатистым хохотом. Плисецкий сглатывает комок в горле. Он не волнуется. Ему просто мерзко. Даже несмотря на всё, что он успел повидать за свою недлинную жизнь, некоторые вещи продолжают ему казаться отвратительными. — Нет никакого секрета. Просто повезло. «Как и всем вам», — хочет он добавить, но молчит. — Сюда же брали добровольцев! Неплохо, кажется, вам там уши прожужжали. Что ты тут вообще забыл? По идеи, полагалось отвечать про союзничество. Про отвагу, помощь и взаимовыручку. Про то, что желания императора — это желания каждого жителя империи, и грех было не попробовать отобраться в экспедиционный корпус. Вместо этого Юрий морозит самую большую глупость, какую он мог сказать. В конце концов, он не мочил горло вином уже тысячу лет, а пару дней назад чуть не умер раза три. — Я хотел стать половцем. Стол звенит от звонкого смеха всех сидящих. Стаканы дрожат. Животы трясутся. Один Юрий вдруг напрягается, будто его за единственную струнку задели. — Кем-кем? — Это, кажется, кто-то вроде монголов, — смеется офицер с особо упитанным брюхом. — Фея хотела устроить нам тут иго. Гогот раздается с новой силой и больно бьет по ушам Плисецкого. — Этот парень лучше, чем я думал! — утирает слезы офицер с подкрученными усиками. — А я всегда знал, что он неплох! Тебя же, кажется, Юрий зовут? — осведомляется Леруа, унимая смех. Картавая «р», ударение на «и» и отсутствие «й» заставляют имя звучать очень странно. Режет слух — по личному имени к Юрию тут мало кто из французов обращается. — Точно так, Плисецкий Юрий, — обычным солдатским тоном отвечает он. — Теперь ты нам друг, Юрий, — глаза Жан-Жака недобро блестят, все вокруг охают в ожидании нового акта представления. — Давайте брудершафты пить! Унижения достигают нового пика. Плисецкий не может отказаться, но никаким другом он после этого не станет. Леруа выступает волонтером и исполняет обыденный ритуал с выпивкой. И крепко целует Юрия в губы, что тоже ничего не значит, вот только потом начинает водить по его губам своим языком. Так он поступал со своей невестой, когда никто не видит. И это — желание принизить ещё сильней. Юрий невольно хлещет офицера по щеке, от чего все сидящие за столом замирают. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал, щенок?! — орет один. — Ты ударил своего командира! — орет другой, выпуская из губ трубку, набитую табаком. — Господа, попрошу успокоиться,— говорит спокойным голосом Леруа, безмятежно улыбаясь. — Плисецкий, можешь быть свободен. — Прошу меня извинить! — Юрий чуть ли не сбегает из-за стола. Он ненавидит их всех. И себя тоже ненавидит. — Ты же про оперу говорил, да? Про «Половецкие пляски»? — Леруа подходит к Юрию на следующий день. Плисецкий даже не пытается скрыть злобное выражение лица, он не думает, откуда это король знает про оперу. — Да. — Я признаю, что вел себя не так, как должен был вести себя настоящий офицер. Мы много выпили вчера, ты должен понять. — Я понимаю. Это какая-то очередная злая шутка. — Это тебе,— Леруа протягивает жестяную грязную коробочку. Юрий не хочет брать, но должен. — В знак дружбы между нашими государствами. — Спасибо, — чеканит русский. «Монпансье?» — хмурится Юрий, разглядывая потертые витиеватые буквы. — Драже для феи, солдат, — ухмыляется Жан-Жак, оставляя Юрия в одиночестве. А сладости дорогие. С чего бы это такие подарки? А дальше все продолжается в штатном режиме. Дальше надо было выживать. Разве что Леруа со своими каламбурами больше не пристает и остальных вдруг одергивает. Негоже, мол, офицерам словесной дедовщиной заниматься, тем более, в таком элитном полку. Тем более, в войну. Мало ли какой русский дикарь в окопе в разгаре битвы булатным ножиком поцелует, а вину на фрица перекинет — только Богу судить и останется. Юрию было горько от того, что до этого он сам не додумался. А в один прекрасный момент до бойцов стали доходить вести, что на их родине вершится самая настоящая революция. Вести разгорались со скоростью пожара, хотя командный состав всеми силами пытался их утаить. В другой прекрасный момент Юрию пришло письмо от деда, который писал, что его лавку разорили. Кто — не уточнялось. И что он неважно себя чувствует, поэтому желает внуку крепкого боевого духа, чтобы тот скорей принес победу и чтобы они смогли увидеться хотя бы разок. Он извинялся за что-то и желал всего хорошего. Все знали, что на фронтах застои. Письмо значило, что дед умирает, а Плисецкий-младший едва ли примет участие в панихиде. И Юрий начинает участвовать во всей революционной суете. Юрию не нравится этот балаган, но он тоже хочет домой, хочет к деду. Солдат шел на войну, чтобы защищать своих близких, а получилось всё как раз наоборот: солдата отправили на войну, чтобы он не мог их защитить. У него даже появляются друзья, впервые за долгое время. Они организуют «советы», обсуждают тексты требований вместе, Юрий помогает всё сделать грамотно, переводит на французский, чтобы не только русским офицерам понятно было. Для солдата самое страшное — получить искреннюю надежду в абсолютно безвыходной ситуации и смотреть, как надежда лопается, аки резиновый мячик, а потом медленно сдувается, наполняя легкие страхом, который вытесняет кислород. Самое страшное произошло. Хуже Вердена. Был организован огромный митинг. Тогда они уже знали, на что шли. Они знали, что гражданских из Ла-Куртина эвакуировали, и их сцепляли в котёл. Но пути назад не было, а это — единственное, на что они были способны, пусть даже цена была слишком велика. Вся жизнь весила пару часов страстных речей. Они зачитывали тексты, выступали, говорили, что хотят всего-то вернуться домой и помочь родным. Пели песни. Под конец заиграл траурный марш. Загрохотало орудие и полетел снаряд. Упали два музыканта, а остальные продолжали играть ту самую привычную музыку войны. Музыку болезненных воплей. Что ж. Эту тему все они еще в увертюре слышали. Потом командир решил устроить показательные репрессии. Молча показал пальцем на несколько человек, которых выбрал по только одному ему известному принципу. Эти люди проливали кровь на чужой земле союзников ради того, чтобы быть убитыми этими самыми союзниками. — Прости, приятель, — Жан-Жак Леруа сжимает плечо Плисецкого. У француза на душе кошки скребут. — Только не говори никому, если я обделаюсь, — успевает проговорить Юрий. Смысла в субординации больше нет. — Пожалуйста, — ему холодно. Он тяжело дышит носом. Глаза сушит. Ему хочется рыдать и ему вдруг становится страшно до жути. И грустно. — Мне очень жаль, — Леруа словно просит у него прощения, но Плисецкий вдруг понимает, что не держит на него никакого зла. Традиционно расстрел выполняют несколько человек, чтобы никто из неожиданных палачей не знал, чья пуля оказалась решающей. В случае военного положения этим часто пренебрегали, но сейчас, разок, решили для показухи делать всё правильно. Юрий не особо верил в Бога, еженедельные хождения в церковь нравились ему куда меньше, чем новомодные агностические мнения. Нательный крест неприятно жгло под одеждой. Плисецкий убеждал себя побыть стойким еще несколько секунд. Ему почему-то хотелось, чтобы именно пуля этого ненавистного офицеришки была решающей. Не какого-то там безымянного лягушатника или русского предателя. Увы, он об этом никогда не узнает. Когда друг Жан-Жака Фабиан, улыбаясь, подходит к телу Юрия и хочет повернуть светлую голову русской феечки носком сапога, Леруа его одергивает самым грубым образом. Секундная слабость — кинуть взгляд на открытые зеленые глаза, которые никогда больше ничего не увидят. Тот парнишка не был плохим человеком, многих тешил своей смелой злостью. Он просто хотел домой. Разве это плохо? По закону — да. Карается смертью. Так что ничего больше не оставалось, сам виноват. Жан-Жак убил много врагов, но враги за людей не считались. Людей ему тоже иногда убивать приходилось, но никогда ему не было ещё от этого так дерьмово, как сейчас. И от этого чувства он впервые за долгое время ощущает себя живым. Всего на мгновение. Ведь после начинается бойня, в которой Жан-Жак убьет еще не один десяток мятежников. Через год после окончания войны у орденоносного ветерана Жан-Жака Леруа и прекрасной Изабеллы Леруа рождается дочка. Почему-то Жан-Жак настаивает на том, чтобы дочку назвали Жюли и никак иначе. Аргументирует тем, что, как ему кажется, это имя похоже на имя одного человека, которого он когда-то знал, который боялся смотреть в глаза неминуемой смерти, но был достаточно смелым, чтобы делать это. Самый глупый из каламбуров Жан-Жака. Изабелле имя не нравится, но она соглашается, ради мужа, пережившего все ужасы кровопролитий. В двадцать лет Жюли Леруа блистает на подмостках Опера Гранье. Все пророчат ей судьбу звезды. Талантливая, абсолютно неприхотливая, танцует блестяще любые партии, но больше всего ей нравится персидка в «Князе Игоре». С её смуглой кожей и колким синим взглядом она выглядит просто изумительно. В двадцать с половиной лет её зовут в кино сниматься! А в двадцать один в Париж приходят немцы. И уже другая мировая война подрезает очередному поколению романтиков крылья.