В полном одиночестве

Джон Сноу свернулся калачиком под едва греющим одеялом, дрожа от холода. Он нашел бы забавным то, что ему, прожившему все свои четырнадцать лет на Севере, здесь было очень холодно, намного холоднее, чем на дальнем севере. Даже в его маленькой комнатушке, находящейся сравнительно недалеко от кузничного пламени, было обжигающе холодно. Он задавался вопросом, не назван ли это был Замок Черным именно из-за угрозы замерзнуть насмерть. Он прижался к Призраку, пытаясь согреться, и почувствовал мускусный запах, уткнувшись лицом в густой мех лютоволка. Призрак, казалось, понял свою необходимость и прижался к хозяину еще теснее. Джон положил голову на белый мех, тяжело вздохнув. Здесь он мог добиться того, чего хотел – стать братом Ночного Дозора. Даже бастард мог сделать себе имя на Стене, или, по крайней мере, ему так говорили. Здесь, наверное, он мог бы сделать что-нибудь, чем бы гордился. Может быть, он мог бы сделать что-то полезное и благородное для Семи Королевств. Но сейчас он, хотя и не будучи таким уверенным, что это того стоит, скучал по Роббу. Он понимал, что то, что они делали, было неправильным. Сводные братья. Это шло в расход со всем, чему они учились и что они знали, но это было почти второй натурой для них. Влечение было взаимным, слишком сильным, чтобы избежать его. В холодные ночи, подобные этой, он с Роббом, также как и Бран и Рикон, или Санса и Арья, делили кровать, чтобы согреться. Он глупо улыбнулся, уткнувшись в Призрака, неожиданное чувство теплоты нахлынуло на него, когда он вспомнил, каким шокированным и оцепеневшим он был, когда Робб впервые поцеловал его. Им было где-то по восемь или девять лет, и они были столь невинны. Но все же, тогда Джону нравилось тепло тела и губ Робба. Он лежал в неестественно тесных объятиях, наслаждаясь прикосновениями. За прошедшие несколько лет, Джон понял, как ему повезло, что он знатный бастард с отцом, который хорошо заботился, чтобы ему было тепло ночью, и с братом, который очень сильно его любил. Им было тринадцать, когда они впервые переспали, когда они пошли дальше их обычных прикосновений и поцелуев, и он не мог отрицать, что наслаждался всем этим. Потом они, правда, боялись, что их кто-то слышал, забыв о толстых каменных стенах и завываниях ветра снаружи. Улыбка Джона стала еще шире. Это было так неловко, в первый раз, и все эти костлявые коленки и локти… Он вспомнил, как после поцеловал Робба вместо пожелания спокойной ночи. Всего лишь легкое прикосновение губ. Робб рассмеялся и притянул его ближе к себе, а Джон чувствовал такую теплоту, которую никогда раньше не ощущал. После этого они стали только ближе. Но сейчас все это было почти забыто с воспоминаниями о ночи, когда Джон сказал Роббу, что уезжает в Черный Замок. Он никогда не видел, как его брат плачет, и никогда не захочет увидеть это снова. Робб кричал на него, толкал и бил кулаками, а Джон просто стоял и ждал, когда это все закончится, сдерживая свои слезы. В конце концов, Робб просто рухнул в его объятия, рыдая, уткнувшись тому в грудь и схватив за рубашку, умоляя его отказаться от поездки. Это был первый раз, когда было произнесено заветное: «Я тебя люблю». Джон одними губами прошептал их снова. Он мог бы слушать, как Робб это говорит, снова и снова, каждый день в течение всей своей жизни. Но, конечно, он не мог. Вместо этого ему оставалось лишь цепляться за эти воспоминания о Роббе, о их последнем нежном поцелуе при последней встрече утром, когда они оба уже не были уверены, что смогут встретиться снова. Тогда Робб только ненадолго крепко сжал его ладонь и сразу же отпустил, иначе риск разоблачения был бы неизбежен. Джон сморгнул непрошеные слезы и вытер на всякий случай лицо рукавом. Он не мог плакать сейчас, когда должен был стать одним из братьев Ночного Дозора. Но все же… он был сейчас совсем-совсем один, так же как и Робб.