Немыслимо

На зелёной широкой поляне, окаймлённой раскидистыми деревьями дуба, было шумно. Явно чьё-то сражение. Топот ног, громкие крики, нецензурная брань, скрежет металла... Птицы встревоженно покидали ветви деревьев, издавая понятные только своим собратьям предупреждающие звуки; невидимая глазу аура с ужасной силой прибивала к земле, заставляя тело непроизвольно покрыться мурашками. И видеть перед глазами свою смерть, жалкую и мучительную. На поляне было двое шиноби. Один стоял, сцепив зубы и до боли сжимая в продырявленной руке кунай. Силы явно были не равны. С каждой секундой колени его дрожали всё сильнее и сильнее, а болезненный спазм в животе сковал похлеще жуткой Ки. Сопротивляться бесполезно и это прекрасно видно. Второй шиноби, видя жалкие потуги визави взять себя в руки, лишь шире оскалился, небрежно покручивая в руке длинное острое копьё. Сверкая малиновыми глазами, он внимательно вглядывался в бледное лицо своей жертвы и жадно впитывал все эмоции ужаса в болезненной гримасе. Воистину монстр — такие людьми бывают только на вид. — Чё, убегать уже не будешь? — наигранно удивился он и скучающе опёрся локтём о рукоять трёхлезвенной косы. — Жаль, ты знатно меня повеселил своими трепыханиями! — мужчина неспеша поднёс к губам окровавленный кончик копья и размашисто облизнул его, царапая язык и смешивая собственную кровь с кровью противника. Фирменная сумасшедшая улыбка стала ещё шире. — Теперь ты под моим проклятьем, парень. И ты не убежишь! Джашин-сама оценит мой труд и наградит священной болью… Твоей болью. Того передёрнуло от ужаса. Нукенин же неспешно вырисовывал кровью рисунок треугольника в круге, подобно своему амулету на шее. Загорелая кожа парня стремительно приобретала угольный оттенок с белыми скелетообразными полосами. Пепельноволосый поднёс ритуальное копьё к плечу и резко рассёк плоть прямо под ключицей. Шум на поляне разбавили мучительные крики и стоны. Хидан любил играть со своими жертвами. Сильных ломать было особенно приятно — те только выпендриваются своей храбростью, а потом визжат громче баб, такие смешные. А ещё Хидан любил получать удовольствие от их боли. Он разделяет её при помощи этого ритуала и воли Джашина-сама. По телу проходит сладостный спазм, запах крови смешивается со свежим лесным воздухом и отдаётся в виски; Хидан, не слыша ни криков, ни мольб, блаженно закатывает глаза и облизывает мигом пересохшие губы. О Джашин... Можно ещё боли?.. Эта вера в Бога несокрушима, потому что основывается на убийстве. А наградой было бессмертие, стиравшее все грани дозволенного и недозволенного. С чавкающим звуком копьё выходит из тела и тут же вонзается куда-то под рёбра — трещит костяной корсет, брызги заливают одежду. Тело напротив дрожит, падая на колени, и безвольно опускает руки. Для очень религиозного Хидана всегда в первую очередь было важно наслаждение. От мук врага и от его боли. Джашин-сама благословил на это молодого жреца, словно специально отправив его на опасную миссию в логово к сильнейшими шиноби. Конечно, они не сравнятся с Мацураси, но не всем быть такими же идеальными, верно? Напарника у нукенина теперь не было — он беспомощно сдох где-то у Конохи. А строил из себя непобедимого... Разочаровал. Да Какузу просто зеленоглазый мудак, помешанный на деньгах! А Хидан его раньше даже за друга принимал. Теперь Мацураси выполнял миссии один, не теряя времени зря и окончательно стирая все грани… — Заканчивай уже, надоело это слушать. И видеть тоже, — усталый женский голос резко саданул по ушам; на поляне, кажется, даже полумертвец поражённо затих. Хидан очнулся от наваждения — она подходила к нему ленивой, шумной поступью, сминая сухую траву жёсткой подошвой серых сандалий. Узор на коже пропал с последним вздохом тела напротив. Хидан разочарованно простонал, извлекая оружие из-под рёбер: — Из-за тебя, блять, я его даже помучить хорошенько не успел... …кроме одной. — Не возмущайся, — отрезала куноичи, засунув руки в карманы и безразличным взглядом скользя по его рельефному телу, на котором с тихим шипением залечивались колотые раны. Весь в запёкшейся крови, с растрёпанными пепельными волосами, он внушал мало доверия. Но, признать, она абсолютно не боялась. Может потому, что привыкла к нему, а может из-за элементарной лени. Застегнув плащ и скрывая свои чудеса мгновенной регенерации вкупе с кровавыми узорами на коже, Хидан подошел к ней, мягко обхватил острый подбородок пальцами и заглянул в глаза, довольно щурясь. Она тихо вздохнула, цепляясь пальцами за его рукав и бегло облизывая губы. С ней он был нежен, как ни с кем другим. Шикамару Нара — единственная женщина, которая терпит его кровавые ритуалы, никогда не устраивает скандалы и говорит в меру. Тихая, умная, внимательная — такие скромные куноичи не были в его вкусе, но... Нара была единственной, кого Джашин-сама «просил» не убивать на поле боя. Немыслимо, правда? Юная девчонка в мешковатой одежде с озлобленными глазами, потерявшая родного сенсея от его, Хидана, рук. Его мотив, впрочем, был ясен — Джашин-сама наложил табу и нукенин свято держался от неё подальше, — но куноичи была чересчур наблюдательной, чтобы не заметить его поведение. Исследуя его душонку в поисках ответов, Шикамару сама подпустила его ближе к себе. Но ненавидеть не перестала. Убийца её любимого Асумы-сенсея стоит рядом, только руку протяни, а большие тени от деревьев жирно намекают на то, что пора бы удушить эту тварь. Даже несмотря на его чёртово бессмертие. Но Нара побороть себя пытается. Честно. Глядит с присущей меланхолией в его заинтересованные малиновые глаза и мысленно считает до десяти; вспоминает, как он в самый последний момент оставил её в живых и одарил поцелуем. Первым. Неожиданным. Томным. Страстным. И вопросов появляется ещё больше. — Скучала? — спрашивает Мацураси после минутного молчания, проводя огрубевшими пальцами по её скуле и оставляя влажную полосу крови. Мимоходом легонько касается сонной артерии, но не надавливает: убивать её сегодня не входило в его планы. Останавливает руку на затылке, притягивая ближе к себе. Где-то внутри допускает мысль, что она легко может разорвать своими тенями швы на его шее или вспороть кишки, но пока этого не происходит, всё нормально. — Можно и так сказать, — она пожимает плечами. Лёгким движением Шикамару кладёт руку на его плечо, опускаясь ниже и поглаживая сквозь плотную ткань плаща его торс. Чуть надавливает, едва царапая короткими когтями, и останавливается в районе сердца. Стучит. И не подумаешь ведь, что бессмертный. — У нас миссия здесь. Я почувствовала твоё присутствие в пятисот метрах на северо-востоке. Нара выдаёт местоположение своих друзей с небывалой лёгкостью, забывая о предосторожности. Если бы это услышали Ино или Чёджи, то подумали бы, что подруга явно сошла с ума. Но Шикамару и в голову не приходит, что он навредит кому-то из её окружения. Теперь — определённо нет. — Убить кого-то? — нукенин заинтересованно вздёргивает светлую бровь, не сводя глаз с её бледных губ. Ему хочется смять их в жёстком поцелуе, укусить, попробовать на вкус её кровь… Эта стерва, сама того не понимая, сломала все стереотипы. Хидан не убил её тогда, не убьёт и сейчас. И это пиздец как раздражало. Она была его самым большим грехом. Он ведь до мозга костей религиозный человек. Оставлять кого-то в живых… не в его компетенции, особенно таких перспективных куноичи с высоким айкью. Смерть Сарутоби Асумы нанесла отпечаток на её сознании — она оставалась девушкой, и ей свойственно было забываться в слезах и истериках. Если посмотреть на ситуацию под другим углом, то Мацураси вполне добился своего. — Нет. Мне лень объяснять, не думай об этом. Хидан насмешливо оскалил зубы. Она апатична и холодна, но это только заводило: тихони иногда бывают очень пылкими. Он резко наклоняется, запрокидывая её голову за затылок, и впечатывается в её губы своими. Куноичи податливо приоткрывает рот, позволяя чужому языку творить всё, что вздумается. Мацураси умел целоваться и сейчас активно этим пользовался. Хотелось испить её до дна. Но, сука, нельзя, потому что запретно. Шикамару, не разрывая поцелуй, сцепляет тонкие пальцы на его шее. Но не душит. Захлёбывается в томном поцелуе и ощущениях, прошибающих её от макушки до кончиков пят. Не может усилить хватку, не может не поддаться его влиянию. Парень сквозь поцелуй довольно улыбается, плавно проводит другой рукой по плечам и останавливается пальцами у её протектора, вышитого на ткани рукава. Добавляя чакру в пальцы, наполовину расцарапывает хитай-ате. Прерывая поцелуй, Шикамару успевает прокусить его верхнюю губу, безмолвно наблюдая, как капли крови стекают вниз, по подбородку, теряясь в приоткрытом воротнике его плаща. Запретный плод сладок. И оба прекрасно это понимают. Хидан блаженно закатывает глаза, облизываясь. Приятно. Она — единственная, кто доставляет ему удовольствие одним только поцелуем. «Чёртов мазохист,» — думает в этот момент Шикамару, но не убегает, не душит, а лишь сжимает его горло пальцами, подавляя желание пройтись дорожкой влажных поцелуев по тугим швам. Химе клана Нара не привыкла оставлять миссии невыполненными, какими бы тяжёлыми они не казались. А Хидан в её руках сейчас живой и невредимый. Что сказала бы Хокаге? Что сказал бы отец?.. Именно он после смерти Асумы помог ей успокоиться, помог взять себя в руки. Дал поплакать, позволил разнести комнату. Наутро Шикамару сказала, что отпустила всё плохое. Да вот ушло явно не всё. ...Она не любит Хидана, это точно. Её бесит его манера боя, болтливый язык, мазохистские замашки и грёбанное бессмертие, разменная монета за которое — чья-то жизнь. Но Шикамару уже погрязла в нём по уши, и её безразличие к его деятельности лишь доказывает её предательство. Перед семьёй, перед Хокаге, перед Наруто... Да простит её отец и мать, но Шикамару не хочет уходить от него. Этот парень — её самый большой грех. Химе позволяет ему многое: прикасаться к себе, кусать, убивать людей на её глазах, ухмыляться ей в губы, оставлять болезненные лиловые следы на шее и ключицах. И ей это действительно нравится, пусть он грязный нукенин и просто мудак, каких свет не видывал. Они вновь впиваются друг в друга, кусаясь и царапаясь, получая немыслимое удовольствие. Низ живота стягивает в тугой узел, движения становятся дёрганными и резкими; в глазах разгорается похоть. Простая. Безмерная. И неправильная. Нара резко останавливается, отходя на пару шагов подальше, и вытирает кровь с губ рукавом. Сердце продолжает бешено стучать. Хидан разочарованно хмыкает, но не пристаёт. Присаживается в тени дерева, оставив своё оружие в метре от себя, и пронизывает куноичи внимательным взглядом, пытаясь разгадать, понять её. Такую, сука, непостижимую тайну. Она ведь обыкновенная куноичи, не ребёнок уже, но ещё и не взрослая. Чем она лучше всех тех, кого он безжалостно убивал? Шикамару достаёт из кармана тёмных бридж пачку сигарет и зажигалку Асумы. Неспешно вытягивает одну и, поджигая, закуривает. Щурится от яркого солнца, прикрывает глаза и выдыхает дым — противный, и приятный, и сладко-ядовитый. Хидан, в отличие от неё, курить не любил и даже запах этот не терпел. А Шикамару не боится отвечать на его причитания глубокой затяжкой. Потому что любимый сенсей любил курить. И Химе будет напоминать Хидану об этом всегда, потому что он — главная причина её страданий. И в голове каждого в этот момент выплыла фраза: «Немыслимо.» Их отношения. Их дуэт. Их безрассудство. Она ведь будущая глава клана Нара, чунин Конохи. Пора бы ей вернуться к сокомандникам и продолжить миссию, но она, сжимая в зубах сигарету, подходит к шиноби и садится меж его коленей, спиной опираясь о неспешно вздымающуюся мужскую грудь. По сравнению с ним она до жути маленькая и хрупкая. Шатенка делает ещё одну затяжку, уставившись на белые пушистые облака, летающие по небу. Её любимое занятие. А он? Опасный нукенин из Акацуки? Позволяет ей прикасаться к нему, курить такие раздражающие сигареты прямо перед носом. Материт её в мыслях, но лишь недовольно прожигает чёрную макушку с нелепым хвостом своими малиновыми глазами. Шикамару не изменить. И довольно ухмыляется, завидев на тонкой шее след своих зубов. Его тоже не изменить.