Спасибо, небо

      А Готель была прекрасна. Чего умалчивать правду? Так же все и было: волосы — грозовая туча, кою она взбивала изящными руками перед пыльным зеркалом — водной гладью; глаза-айсберги, окаймленные пышными ресницами; щеки румяные, пухлые губы. Кожа как лепестки роз и пахнет солнцем и хлебом. Фигура такая, что не было мужчины, кто не проводил бы взглядом. И Готель нравилось быть такой: прекрасной, желанной, извиваться и очаровывать, словно королевская кобра, хитро улыбаться и прятать лукавинку в радужках. Это ведь казалось таким простым и веселым — взмах ресниц, голос как мелодия свирели и вот, в ее кармане по козырю, по тузу в рукаве. Смешно же смотреть на разинутые рты и завистливых товарок, ну правда! Все шипели, плевались от зависти к ней, ведь к красоте у нее прилагались острый ум и смекалка, — как знать, может, она бы смогла отбить себе место среди королевской знати. Да, наверняка бы смогла; мать с детства ей говорила, расчесывая непослушную смолу кудрей гребнем: «Не пропадешь, ядовитый цветочек. Выберешься и выпутаешься из любой лозы».       И Готель слушалась маму.       Готель — хорошая, послушная. Умная мамина дочка, которая не разочарует ее.       Готель выпутывалась, училась выживать, конечно. Чтобы семья гордилась, чтобы не ударить красивым лицом в грязь, потому что в то суровое время даже среди крестьян важно было иметь свой статус. А семья Готель чертовски боялась его потерять, и причины были — несмотря на всю свою змеиную прелесть и крутые бедра, Готель могла смеяться слишком громко, словно безумная, трепать за щеку «милашку лесничего» и смотреть на небо, гадая, как далеко могут протянуться пушистые облака. Бойкая такая, саркастичная Готель.       Готель, — чернявая, стройная, девочка-туча, — могла бы быть королевой. Статной, хитрой и величавой.       И в душе — вечно юной.       В том и была вся изюминка. Внутри Готель словно поселился непослушный ребенок, дергая ее за ниточки и, словно загадочное, доброе солнце, греющий изнутри. Кудряшки липли к взмокшему лбу, когда юная леди прибегала в лачугу родителей с охапкой цветов; улыбка окрашивала ее лицо не хуже муки («ну совсем как пудра!»), когда она готовила, или читала, или ходила на рынок. Собирала коренья, не удерживаясь и ложась в высокую траву; лечила пичужек, танцевала под летним дождем и плескалась в родниках. Вот и был во всем этом родительский страх, потому что с порывами ветра в голове не выжить даже красоткам. Даже самым удачливым и изворотливым.       И, быть может, то время, проведенное в мягких теплых ночах с объятиями матери, в уставших от быстрого бега ногах и с пыльным зеркалом, которое отражало и внешность, и душу… В то время — единственное, — Готель была по-настоящему счастлива.

***

      Вместе с красотой, умом и добрым сердцем, по канону всех сказок, приходит любовь. Это как старость, как смерть, как голод и жажда. Неизбежно. И вот, вязкая, обжигающая, пугающая, она настигла и Готель. Первое время она боялась отдаться этому чувству, — мать пугала, шептала, что это не тот, кто ей нужен, а Готель внимала ее словам, как послушная дочка. Заумно кивала, вставляла шутку, хлопала черным пухом ресниц, пока ее тело не начало приобретать все более взрослые, округлые формы, а беспечные мысли заменялись сотнями вопросов, оставленных без ответа. Мать же все твердила свое.       И произошел первый толчок. Готель вдруг на слова мамы, — бога для каждой крохи, — ощерилась, встала на дыбы. Выросла, ядовитый цветочек, — скромно улыбалась ее мать. Готель чуть позже заплачет, стоя у ее могилы. Но в те времена мужчина, ворвавшийся в ее жизнь словно торнадо, показался очередной сказкой, авантюрой, не понятой матерью. Удачей небес, и спасибо за все, солнце.       Первое время было так хорошо — сильные руки, обещающие защиту, крепкие поцелуи, пьянящие не хуже вина. Готель словно летела на таких далеких мягчайших облаках, купаясь в наслаждении, благодаря судьбу за все ее подарки. Правда была в том, что Готель могла отхватить себе мужа познатнее, но не стала; любовь — подлая сука, может обломать собственные каноны в пух и прах. Простой стражник, новичок в своем ремесле, высокий и сильный, он обещал, что никому не отдаст ее, Готель, и что она самая красивая, самая лучшая.       Верить сказкам иногда хочется очень сильно, особенно когда пыльное зеркало упрямо швыряет ее в действительность, показывая залегшие под глазами круги и первые злые морщинки.       Готель должна была прекратить подчиняться непослушному карапузу в своей душе и бежать без оглядки — пасть на колени перед матерью, просить прощения, повзрослеть и понять, что небо и солнце — прожорливые монстры, отбирающие и сжирающие намного больше, чем дают. За красоту расплачиваются самой страшной ценой — несбывшимися мечтами, причем самыми простыми и теплыми, какие есть у каждого, но каких не будет у тебя самого никогда.       Такие были и у Готель. Вместе с любовью пришла и серьезность, и желание — ребенок. Чтобы этот крохотный цветочек залег под ее сердцем и однажды, распустившись, увидел мир, казавшийся сладкой сказкой. Готель обязательно воспитала бы своего ребенка в любви и ласке, выучила бы всему, чему научилась сама. И эта мечта зацепляла все закоулки сознания, заставляла трепетать сердечко в любви, нежности; простое женское счастье, самая последняя просьба, о небо!       Она хотела дочку. Была бы красива, как мать.

***

      Наш собственный, личный мир, который мы выстроили в голове — всего лишь воздушный шарик.       Кто-то легко может лопнуть его иголкой. Случайно ли, шутки ради — бывает по-разному.       Но обычно этот «кто-то» — самый любимый и дорогой нам человек.

***

      Тело скручивает ужасной болью; Готель кричит, громко кричит, и ее звонкий голос тонет среди безжалостной темноты и тесноты леса. Ее красивые руки, шею, плечи и живот осыпают отнюдь не поцелуями, — дышат в лицо перегаром, смеются злобно, совсем ей чуждо. Она кричит, плачет; уже не красотка с козырями. Готель — бабочка, которой отрывают крылышки, но только так, чтобы и дальше жила, в муках.       Он бьет ее тяжелым кулаком в нос; мерзкий хруст оглушает и приносит вместе с резкой болью отвратительное помутнение в глазах. Еще один удар рабочим сапогом по спине, затем — по бокам, по животу. Готель плюется кровью, умоляет его прекратить, мешает мольбы с угрозами, а потом ее таскают за ее прекрасные кудри, уродуют дерзкое личико, уничтожают все подарки судьбы. И поделом дуре, которая все летала да летала в облаках, не понимая прелести жизни.       «Мама была умней».       В уставшем больном теле бьется только эта мысль.       «Мама была умней».       Вместе с кровью и шумными шагами вдали (ушел…). Все меркнет, оставляя только эту мысль.       «Мама была умней».       Готель — девочка-тучка. Королева без короны, самая красивая и пышная, самая желанная и счастливая, самая добрая…       …выныривает из своей сказки с диким шипением, болью внизу живота и мерзкой красной жидкостью, начавшей торопливо бежать ручейками по ногам.       Лед в ее заплывших глазах как приданое.

***

      Рапунцель — очаровательный ребенок, настоящее золотко. Веселая, шустрая, трудолюбивая и очень, очень красивая. Глаза краше изумрудов, волосы — золотая река. Она расцветает каждый день, позволяя Готель жить дальше, и служит крупицей веры в то, что солнце все еще может оберегать ее. — Мама! — Рапунцель хихикает, прерывая песню. Готель тяжело вздыхает, но гребень откладывает. — Что, цветочек мой? — Хочу сказку сегодня ночью, мама!       Рапунцель оставляет ее, как оставили все остальные - с кровью, с испариной на лбу, со слезами на ресницах. Она сбегает, смеясь слишком звонко и по-детски наивно, прямо в объятия простого-парня. С крепкими руками и обещаниями, - на сей раз показать златокудрой малышке весь мир.       Страх сковывает все тело, мешаясь с безумной злобой и обидой.       И Готель расскажет ей сказку, обязательно. Но такую, чтобы Рапунцель не пришлось в будущем за нее платить.

***

      Она летит.       Летит вниз, гонимая порывами ветра, пронзающими кинжалами иссыхающее дряхлое тело. Она летит вниз, громко крича и не осмеливаясь взглянуть на бесконечное, равнодушное небо, на солнце, что, казалось, служило ей, питало всем необходимым. И лишило всего.       Она летит. Просто и глупо, вот так. Погибнуть. Но Готель даже в свои последние секунды, — в секунды, когда ее ноги рассыпаются в костяную муку, а жидкие волосы подхватывает ветер, как паутину, — понимает, что заслужила. Поделом же ей за все злодеяния, за то, что растоптала чужую жизнь точно также, как растоптали когда-то ее. Иррациональная эгоистичная ошибка; списать бы все на чудодейственный приворотный цветок, да только все слизняки и черви зародились уж очень давно, — в те времена, когда солнце не плакало.       Готель летит вниз с башни, срывается умирающим вороном с подоконника. Летит вниз, выдирает из горла по крику, по стону, взывает к солнцу в последний раз, кляня его. И себя, конечно. Потому что, окромя всей бесовщине вокруг, окромя всех ее гадостей — девочка, поцелованная солнцем, тянет руки навстречу ее тьме, как и когда-то, давным-давно. В последний раз.