Мотыльки в дорожной пыли

      — Давай! Забивай! — поддерживала Флинна Астрид, цепким взглядом наблюдая за тем, как друг со своей коронной усмешкой ведет мяч через ряды противников.       Флинн замешкался, удержав мяч подле себя. Трое сгруппировались на шестьдесят, тридцать и двадцать градусов, преградив доступ к воротам. Райдер повернул голову вправо, словно в замедленной съемке, и передал пас своему товарищу по команде, после чего тот сделал решительный гол в ворота, выводя команду в победители. Зрители и игроки радостно завизжали, окружая забившего и поднимая его на руки. Флинн, смеясь, отошел к Астрид и осмотрелся в поисках Моаны.       — А где Ваялики? — в пылу сражения никто не заметил, куда запропастилась Моана.       Астрид состроила растерянное выражение лица, но Флинн почему-то в приступе непонятной нежности подхватил подругу на руки и сжал в объятиях. Хофферсон сперва растерялась, но потом ответила другу на объятия с троекратной силой. Когда этот контакт был разорван, а в руке Астрид все еще теплилась рука Флинна, она отвернулась от пестрящего фанатами безобразия и повела парня подальше от этого сумасшедшего дома.       — Пока шла сюда, нашла расшикарное место! Тренировочная площадка в парке со всяческими опорами, турниками и прочим!       — Стой, стой, — притормозил Флинн, привлекая Астрид к себе, — мне другое интересно, — его бровь вопросительно изогнулась. — Что на счет Калифорнии? Ты серьезно думаешь об этом?       Хофферсон окольцевала пальцами запястье, что Флинн приметил, уже не надеясь на честность и откровения. Он слишком хорошо изучил этот блондинистый комок нервов за долгие шесть лет, что они вместе. И он точно знал, что если Астрид Хофферсон намерена лгать, то она будет кусать губы или держаться за свои запястья.       — Я не думала так глубоко, — на минуту тишина повисла в воздухе, ее нарушали только птичьи трели в далекой поднебесной. — Но почему бы мне не подумать об этой перспективе? Сам подумай: мне девятнадцать, Флинни, — девушка положила ладонь на плечо друга, улавливая в его взгляде отчаянно подавляемую тоску, — и меня презирает весь Амстердам. Ты сам вспомни о том, как едва мы появлялись в общественном месте, и грязища лилась на наши головы.       — Так ты пытаешься таким образом сбежать от общества? Или от меня? — напрямую, в лоб задал вопрос Райдер.       — Хей, я вообще-то тебя очень ценю, — игриво заметила Астрид, подхватывая подбородок друга указательным пальцем и направляя лицо юноши к себе. — И я вовсе не собиралась уезжать без тебя.       Райдер погрузился глубже в себя, теряя из поля зрения две голубые звезды глаз Астрид. По мере приближения к Риму он, к несчастью, почти воочию имел неудовольствие наблюдать то, как расползается трещинами. Внутри разрасталась черная дыра, бушевали бури, разрывались в агонии цунами. Это он называл чувством вины, но это была не просто вина — во сто крат хуже! Подхваченный порывом непонятной ненависти к себе, он сгреб подругу в объятия вновь (что обычно для него не свойственно) и уткнулся носом ей в шею.       Астрид слегка прифигела оробела. Ее руки безвольно лежали на плечах друга, а в ушах колотилось собственное сердце. Так быстро-быстро. Почему? Она могла бы наивно предположить, что он так рад ее намерению забрать его с собой, пусть он наверняка и ощущал себя тем чемоданом без ручки. Она расчувствовалась, легковерно уличив его в радости быть рядом с ней. Как раньше, как всегда. От этого поднявшаяся волна жара разбилась колючками в кончиках пальцев. Ладони немного вспотели, и Астрид мягко прижалась к другу, обвив его шею руками и закрыв глаза.

***

      — Что ты намерен сделать? — нетерпеливо ударил по столешнице ребром ладони Фрост, наблюдая за тем, как Мерида пытается удержать порывы Иккинга сорваться с места и двинуться туда, куда его звала неведомая.       — Поехать обратно в Париж, выкрасть ее, сделать хоть что-то, но не сидеть, сложа руки, пока эти люди творят невесть что!       — Она замужем теперь! Уже! — не выдержал Джек, подрываясь со скамьи и вставая в позу, потому что ему пришлось использовать этот адски-решительный довод, чтобы попробовать прекратить качку, от которой Моана пряталась за водительским креслом.       — Она… что?! Уже? Ты не мог сказать об этом сразу? — громче обычного рыкнул Иккинг, подскакивая на месте; Джек заметил в глазах друга полыхающие огни матушки инквизиции.       — Ты слышал. И ты действительно столь глупо надеешься, что ее просто так отпустят? Она больше не безродная девчонка, а наследница крупного бизнеса и, — Джек закрыл глаза и выдохнул, — это тяжелая ноша.       Хэддок покрутился на месте и беспокойно зачесал волосы назад обеими руками, не желая мириться с тем, что его колбасило от желания прямо сейчас уничтожить все, на чем держался его новый мир. Не сумев побороть своего порыва, он схватил куртку и ринулся к выходу, влекомый желанием все это прекратить немедленно. Здесь на пути встал Джек, да с такой силой вцепился в воротник футболки Иккинга, а потом придавил друга к стене, что Хэддок зашипел и забрыкался. Кровь внутри бурлила от злости на себя и обстоятельства, душившие диким кошмаром из детства.       — Отпусти! Я найду ее и надеру ей задницу! — трепался кошачий повелитель, пытаясь оторвать руки Фроста от себя.       — Она все сделает правильно! — крикнул Джек Иккингу прямо в лицо, остужая пыл друга. — Дай ей набить синяков и стать умной! Мы разберемся, а она поможет нам!       Хотя Джек понимал, что все уже как минимум один раз сломано. И что починить Рапунцель будет ни разу не просто, если вообще возможно. Однако Иккингу знать о некоторых особенностях этого дела совсем не обязательно. К примеру о той, где Ханс на запись рассказывает о том, что Рапунцель — это контрактный ключик к большой компании. Или о той, что первая ее брачная ночь, отпечатавшаяся на той самой записи, была не на шутку суровой. От этой мысли даже у Джека начинало зудеть в животе. Но главное в его расследовании было сделано: запись отправлена Джуди, а дело принимало новый оборот.       Хэддок подался спиной назад, прислонился к стенке, когда Фрост отпустил его. Зажав глаза обеими руками, парень бросил свою ношу и стек вниз, сел на пол.       — Это моя вина, — Иккинг покачнулся чуть вперед, а затем вновь назад, пока механизм не заклинило, заставив парня безвольно покачиваться, сидя на месте и спрятав лицо в ладонях. — Моя вина. Моя вина.       — Хэд, в чем здесь твоя вина? — вклинилась Мерида, упав с одной стороны, а с другой порочный круг замкнул Джек.       — Если бы я был с ней честен. Если бы я рассказал ей о том, что я испытываю, видя или слыша ее, то смог бы привязать ее к себе. Это то, чего я действительно хочу.       — Но ты осознал это полностью только когда она ушла, — парировала Мерида.       — Нет, — Иккинг, наконец, опустил руки, и Джек слегка удивился тому, что лицо Хэддока выражало такую решимость, а не было влажным. Быть может, это просто мужское начало или что-то… вот это вот. — Я понял себя уже давно, но просто не знал: поймет ли она меня. А нужно было просто брать, и все!       Мерида и Джек переглянулись. Они поняли друг друга.

***

      — Ну, а расскажи мне о своей сестре. В тот раз в лагере ты было начал, но я опять все испортила. Я, — Астрид неловко почесала локоть, — не хочу все испортить опять, мне просто интересно, в самом деле, что это за человек, которому я отдала шесть счастливых лет.       — Это я всегда все порчу, — с сожалением заметил Райдер, поднимая голову и глядя в бесконечную черную массу неба, испещренную блестками звезд. — А Пенни, она была очень милой малышкой. Вечно носила красный бант на голове, который был раза в два больше нее.       Флинн тепло улыбнулся, предавшись воспоминаниям. Астрид повернула к нему голову как раз в этот момент, и ей тоже стало тепло, как у камина. Девушка случайно отметила, что Флинн редко улыбался ВОТ ТАК. Вот так осторожно, без саркастического ушлепства. И эта улыбка — думалось Астрид — так ему шла.       — Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?       Большой черный парк стал в разы меньше, когда Райдер свернул к одному из деревьев, расположенному ближе всех к фонарю. Парень потоптался на месте и только потом уселся на траву. Астрид последовала его примеру, уже понимая, что зашла дальше, чем следовало.       — Потому что не знаю, что с ней теперь, — Флинн принялся вырывать траву пальцами. —  Когда я покинул свой дом, полагаю, она была слишком занята, чтобы это заметить. Как и мама.       Хофферсон сжала губы в очень плотную полоску, потому что в ней назревало недовольство. Почему некоторые люди, которых мы любим всей душой, могут так просто оборвать ниточку, на которой мы висим? Почему могут оставить нас одних в холодной, мрачной комнате? Почему могут заставить считать секунды, минуты, часы до встречи с собой?       — Я так привык, что ты всегда рядом. Прости, я никогда не говорил, но это правда. Возможно, самая болезненная правда в моей жизни: я действительно тебя очень люблю, — Астрид не восприняла этих слов так, как воспринимают некоторые дурочки: она не улыбнулась и не покрылась румянцем, потому что испытывала на себе реальный вес, глубокий смысл всего выражения в целом и того, как оно было произнесено.       Флинн Райдер, Юджин Фитцерберт — все это неважно. Для Астрид нет имени, есть только человек, в котором она, возможно, пять тысяч раз ошибалась, и о которого миллионы раз резала свою душу.       — Я тебя люблю, — тише откликнулась девушка, просто той самой изорванной душой чувствуя, что ей нужно это сказать, возможно, ближайшему человеку в ее жизни.       У них не так, как у Иккинга и Рапунцель, но, вероятно, система приблизительно одинакова. Когда ты кровоточишь изнутри есть только один вид повязки, способной спасти от полного разложения личности: эти несколько слов, которые все произносят по-разному и вкладывают разные смыслы. И кому-то эту повязку нужно прикладывать пятьдесят раз на дню, а кому-то — один раз в шесть лет. Главное только, чтобы повязка эта случайно не соединила две соприкоснувшиеся в изумрудной траве руки.