Приевшаяся история

О Мерлин всевеликий! Я редко молюсь Мерлину, как и Богу. Остается надеяться, что ситуация не станет настолько провальной, чтобы с позором уползти навеки… У меня в запасе было не более пяти дней для восстановления былой формы. – Кормить народ, так хлебом и зрелищами! Ты готов, Драко? – Крестный, – он присел на корточки, разглядывая разметку на дуэльной дорожке. На дворе разливалась чернильной августовской темнотой полночь середины сентября. Буквально через несколько недель погода начнет портиться семимильными шагами. А пока и ночь, и фосфоресцирующие дуги на полу, упирающиеся в изображения фаз луны, были прекрасны и романтичны. Место скорее для свиданий, чем для сведения счетов. Драко возмужал. Теперь, закатав рукава рубашки, он демонстрировал не только побледневшую метку, след магического брака серебристым браслетом на запястье, но и появление костяка, действительно заслуживающего внимание. – Северус, слушай, а ты уверен. Видок-то у тебя краше в гроб кладут. Слишком мало времени прошло для реабилитации. За три месяца от такого даже с магией не откиснешь. А ты не влюбился часом? – Молчать, прыщ на теле древнего рода! К кому ты мне прикажешь обратиться? Пощади меня! Это будет показательное выступление. Поддерживать авторитет самого страшного мага на одной инфернальной внешности будет сложновато. На позицию! Драко покрутился юлой на противоположной стороне дорожки. Манеру боя друг друга мы знали. Если очень постараться, то он мог подобрать ко мне несколько отмычек. Но я ни в чем сейчас не был уверен. Силы колдовать были, и то спасибо. – Защищайся! – взял на себя инициативу мальчишка: не жевать же сопли вечно. – Только молча, прошу тебя, – я чувствовал усталость от самого мандража. – Крестный, благодаря тебе я уже года четыре, как не ору заклинания. Это совершенно бесполезная трата сил. Но я знал не только мальчишку, я достаточно изучил саму фамильную манеру переходить от болтовни к нападению. Это надо же было так виртуозно научиться владеть отвлечением внимания! Если бы у меня не был наметан глаз, я ни за что бы не уловил легкое сокращение мускулов лица, как будто парень леденец за щекой перекинул. И я ответил на автомате. Мышечная память вернулась мгновенно. Мне хватило дыхания отбить следующий каскад заклинаний. Словно в замедленной киносъемке, я видел все неизбежные движения и пассы. Вот с этого взмаха начинается одно, а с этого – другое. Это заклятие летит с такой скоростью, что легче увернуться, а против следующего только щит и параллельно уходить от атаки, потому что щит должен быть слишком мощным, чтобы позволить себе бездействие. И вдруг я почувствовал тот самый непревзойденный чистый наркотик сражения, разливающийся свинцом по венам, заставляющий организм работать на пределе возможностей. Я был той чертовой летучей мышью, что перехватывает волну движения магии на подступе, сканирует и противодействует. Я знал, что охочусь за брешью в атаке. Моментом, когда он неудачно сглотнет слюну или волосок с челки сорвется и мелькнет пред глазом. Зловещее, а не привлекательное это было зрелище, когда перед рейдом, давно, в самом начале, когда мы все этим занимались, в той или иной степени пытаясь уберечься от крайностей, Люц тщательно, с обезьяньей ловкостью плел косичку. Вплетал в нее черную ленточку, затягивал до такой степени, чтобы морковкой торчала, а потом плевал на руки, зализывал все огрехи… и понеслись. Я не целился, бросая свое режущее проклятие умеренной силы, способное только оцарапать. Зато оно требовало минимальных движений и выполнялось на половине вдоха, одним взмахом кисти, который можно замаскировать под начало чего-то более замысловатого. А вот под ним, без возможности дать противнику опомниться, когда его и так оцарапало, посылается… С рубашки Драко отлетела пуговица, а он немедленно кувыркнулся через плечо, уходя с линии атаки, залег на пол и прикрыл голову руками. Я кинулся к нему, зная, что меня может подсечь подножка или каверзная левитация вниз головой, но не тогда, когда палочка прижата к затылку. – Эй, ты что? Ты жив? Я тормошил парня, перевернул его лицом вверх. Взгляд младшего Малфоя был стеклянным. Он зашевелил одними губами: – Помнишь, в той сваре, что Гектор затеял спьяну, когда он оборотня на меня натравил?.. А мне тринадцать лет было. А оборотни, они ведь нелюди, идут напролом, боли не чувствуют и движутся слишком быстро. Тогда я видел, как это действует. Сначала ты его чуть ранил, а потом сразу же требуху пустил на пол и лапа отвалилась. – Помню. Отчего же нет?.. И ты это на себя примерил? – Хватит на сегодня, – он сдулся. – Хватит, – согласился я примирительно. – Но завтра ты мне нужен. Тем более, если у тебя проблема. Ты вообще щитуешься? Или прешь напролом? – А ты? – хмыкнул он невесело. – А у меня другая роль в этом спектакле. Я все равно буду нападать. – Значит, сверху… – Дурачок! Я взял юношу за ухо и вывел из дуэльного класса… На следующий день, пожертвовав часом утреннего сна, соорудил фантом со своими параметрами. Расстреливать себя было приятно и легко. За все допущенные ошибки, за то, что я странным образом, отталкивая и пугая, умею, тем не менее, вызывать доверие у людей. Мои идеи никогда и никому не казались провальными. Вечером на «расстрел» покорно явился Драко. Прежде чем мы достигли дуэльного класса, удалось немного поговорить. Он пожаловался, что заключенный союз мешает учебе. Меня не пригласили на свадьбу крестника, состряпанную немного сумбурно, впопыхах. Но количество гостей было жестко скорректировано самой жизнью. А все вокруг казалось таким ненастоящим, лишенным опоры, что было совершенно необходимо провести ритуал позитивного характера с магическим засвидетельствованием. – У меня все правильно! – доказывал он, непривычно жестикулируя и чуть порозовев. Разговор-то шел о личном. – Она дождется. Мое образование будет закончено. После я поступлю в университет туда, куда ты рекомендовал. Но у меня там будет дом, и мы сможем жить вместе. Я скучаю… – Неужели брак не испортил всю романтику? – у меня весьма примитивное представление о запротоколированных и измеренных союзах, которым дано название. – Нет, крестный, тут ты не прав. Откуда вообще такие мысли? – Из философского маггловского кино… Драко отпрянул на полшага и чуть напрягся. – Ты, что, правда, смотрел ящик? – смешно, ей-богу, услышать подобный вопрос в контексте потребления наркотиков. Как будто я признался, что сижу на маггловском героине. Но если глянуть на маггла, уставившегося в "Ящик"... Зря я это сказал! – Много раз и прежде, у меня иммунитет с самого детства. Разве ты не знаешь, что я удивительный человек? Но тебе, конечно же, нельзя! Мозги размякнут. – Прости, – он потупился. – Может, в качестве обмена опытом, ты привьешь мне либеральные взгляды, и я тебе кое-что подскажу? Я вырос… – Обойдусь без сопливых! Сегодня я нападаю! – Истощишься, упадешь в обморок, предупреждаю: я безжалостно сдам тебя Поппи! – парировал он. Мы открыли дуэльный класс и скинули на вешалку привычно наброшенные мантии. Мальчишка стоял, сложив руки на груди. Сегодня он вряд ли мог быть сколь-нибудь сосредоточен. Следовало его взбодрить. – Я стараюсь измениться. Все непросто. Но прежде следует вернуться хотя бы к себе прежнему. Посмотри, я тень собственных былых возможностей. Ты точно сумеешь противостоять мне! Собственные умиротворяющие речи заставили вспомнить длинную практику вранья у болезненной гибели на краю. Мы вновь встали в чопорную стойку показательной дуэли, но нападал в данном случае я. На самом деле крестник приятно удивил меня владением самыми сложными щитами, требующими концентрации разума в разы большей, чем иные заклинания нападения. При использовании боевых проклятий больше ценились скорость и скрытность, обманные маневры. Маскировка более сложного и опасного под простое или последовательные каскады. У каждого за жизнь, сопряженную с использованием техники боя, копятся такие наработки. Иногда заклинания произносятся в рифму. Многие любят чреду самых коротких формул. Моим фирменным изобретением было собственно изобретение или модификация проклятий. Привычка к монотонной работе и повторению экспериментов, позволяла дождаться результата. И со мной драться побаивались по той простой причине, что заклинаний моих не знали, особенно вслух не произнесенных. И вновь я поймал себя на том, что персик из меня червивый и с гнильцой! Я не мог поддаться ребенку! Концентрировался и вкладывал все резервы, что имелись, для простого силового разрушения щита. Наконец, один из них лопнул на высокой ноте. Пришлось резко кидать хлопок сжатого воздуха, достигший цели быстрее магической подножки. Драко подскочил, отряхнулся с ледяной улыбкой и воскликнул, как ни в чем не бывало: – Классно-классно… А глянуть можно будет? – Нет, не можно, – пришлось напомнить, кто тут и где. У него был урок, которого никто не отменял. Третий день ознаменовался перетаскиванием тридцатипятифунтового котла с места на место. Тихонечко, чтобы никто не видел, на переменах. И не в классе, а в лаборатории… Но не много ли я на себя беру? Если производить впечатление, то точно не победой. А если на самого себя впечатление производить бараньей упертостью, то не в таком ударном темпе. Все дементоры Азкабана меня не преследовали. И зря, похоже, я примерил на свои плечи шкуры всего зоопарка. К вечеру разнылась поясница. Пришлось напиться любимого обезболивающего состава и как следует повытягивать позвоночник. Таким меня и застал мой единственный наперсник. Стоящим, согнувшись пополам, и медитирующим на тему вселенской глупости, уткнувшись лбом в колени. Тем временем каждый позвонок медленно отставал от другого, связки вытягивались в районе больного места, и защемление прошло. Раз уж день шел под знаком физической активности, мы погоняли друг друга вприсядку по дуэльному классу, укрепив прежде стены от рикошета. Кто его знает, чем взбредет в голову воспользоваться в пылу валяния по полу? Только перед самым прощанием, произошедшим сегодня раньше, чем в предыдущие дни, я вспомнил незаслуженно отодвинутый на задний план вопрос. – Драко, – пришлось еле заметно напрячься, – твой патронус уцелел? И каков он теперь? – Хорек! Я все также циничен и самовлюблен! А как твоя лань? Возникло неприятное впечатление, что мы членами меряемся… притом с моей подачи. И все же не хотелось играть в холодную надменность. Слишком много эмоций было вложено в мальчишку. Ни прежде, ни сейчас желания распыляться не возникало. Что касаемо эмоциональной сферы, мой мозг выдерживает лишь единичные нагрузки. При попытке возлюбить хоть одного лишнего ближнего своего самоуничтожается. Просить демонстрировать не стал. Драко кивнул понимающе и удалился. И как всегда ведь не скажет, к какой мысли пришел! И круциатус тут не в помощь… Слишком много гордости. Так, определенно, вела себя и моя новая протеже, завоевывающая на моем трупе свой мнимый авторитет. На совместных трапезах ничего из ряда вон выходящего не случалось. Застольные разговоры не выходили за рамки просьб передать что-нибудь. Наша рассадка повторяла старые времена. А Дамблдор предпочитал сажать меня подальше от неудачников проклятой дисциплины. В какофонии мыслей слишком большого количества народа плавать было неприятно. Я не пытался проследить ее внутренние монологи. От излишней концентрации трещала голова. Напротив, я предпочитал закрываться окклюментативным щитом, дарующим уединение с собственными мыслями, громкость и контрастность которых увеличивается. Только так можно было понять, что я слишком большие надежды возлагаю на это скромное мероприятие. Оно точно не было кратчайшим путем к гармонии внутреннего и внешнего. Накануне вечером по старой привычке ничего не читать и не освежать знания перед самым экзаменом, которых у меня не так и много было по жизни, замененных автоматическим "превосходно", я решил, что проще всего будет прекратить насильственно поток мысли. Для этого набрал довольно большую ванну расслабляюще-теплой водой и погрузился с головой. Как только вода заполнила неприятно нос, открыл глаза и глянул на тусклый светильник со слабенькой лампочкой накаливания, заключенной в матовое стекло. Позволил рассеянному свету наполнить сознание и отключился минуты на полторы. Между ровными ударами сердца в ореоле света сконцентрировалось темное пятно, принимающее очертания знакомого лица, которое я никак не собирался представлять. Так врываться, разрушая уединение, было позволено одному человеку. А меня сверлили, едва ли не чернее моих, маленькие глаза, глубоко посаженные. И все лицо имело резковатый рельеф. Не назовешь ее миловидной. Хищная птица. Она протянула узенькую руку. Так интересно: можно было до мельчайших подробностей рассмотреть коротенькие ноготки, не выступающие за ногтевое ложе. Вряд ли я концентрировал ранее свое внимание на ее руках. – Вставай, – и я вынырнул, делая глубокий, медленный вдох. Все это мне не нравилось. Мой новый якорь должен быть заключен в субстанцию незыблемую и по возможности обезличенную. Что за дурацкая судьба? Двери класса распахнулись, впуская меня. Шестой курс Слизерина называл себя детьми войны. Им непомерно доставалось в последний год, что и учебным не назовешь. Находясь в положении значительно более завидном, чем все остальные, они, знаю по себе, а иначе судить не могу, испытывали такие муки совести и ломку характера, что лучше было наказания выдерживать на своей шкуре. Строго говоря, шестой курс и шестым-то не назовешь. Это были великовозрастные болваны, оставшиеся на второй год, с разной степенью психотравмы за плечами. И что же только попустило, как они вздумали издеваться над ни в чем не повинным человеком?! Раздалось несколько тяжелых вздохов, и поднялся синхронный, монотонный ропот. Невысокого роста, смуглокожая ведьма надела брюки, а вот волосы распустила. Значит, привыкла, что будут застить взор. Да и, вообще, напомнила мне внезапно меня. У нас определенно было внешнее сходство. Кривое зеркало… Найдя один из стульев у стены, приземлился и приготовился прежде наблюдать за зрелищем избиения младенцев. Что и не замедлило последовать. Некоторые справлялись неплохо. В скором времени воздух затрещал, переполняя легкие запахом концентрированного волшебства. Чувствовать его дано не каждому, но она определенно пошевеливала ноздрями. Те, кто не обделен способностью, прекрасно знают это ощущение эйфории и азарта, обострение всех пяти чувств. Как накаляются подушечки пальцев прижатых к рукояти палочки или просто так, если нет привычки пользоваться проводником. Я ждал сигнала от дамы. Она обернулась, сделав выводы об уровне рвения студентов, и кивнула мне приветливо. Салютовав по правилам международного дуэльного кодекса, предложил выбирать роль. – Нападайте, – велела она строго. Хоть убивай и режь, не помню, что мы делали, войдя в странный раж, но щегольнули знатно. Потом проанализирую, разложив информацию в памяти на мельчайшие составляющие. На пределе восприятия я кидался короткими, самыми быстрыми проклятиями, каждое из которых при попадании могло доставить уйму неудобств. Была только странная уверенность, что я не пробью брешь в обороне. Когда и как все вышло за уровень демонстрации навыков публике? Она почти поймала меня контратакой, но и я уже знал на уровне выше простых чувств, на уровне интуиции, что это будет. Более того, частью мозга, выделенной для стратегических инициатив, был придуман хитроумный план. Я с уверенностью могу сказать, что контролирую свою мозговую деятельность на несколько десятков процентов лучше основной массы людей. Что не делает меня лучше или выше, это делает из меня монстра, способного спать одним полушарием мозга при бодрствовании второго, говорить об одном, а думать о противоположном, не связанном с беседой. При должной степени концентрации я могу написать два разных текста обеими руками одновременно. Этот цирковой трюк я демонстрировал крайне редко, только избранным людям. Она избегала взгляда в глаза, зная мою особенность проникать в мысли. Ей было чуть труднее предугадывать мои действия. Надо было сократить расстояние и поймать ее. Секунда рассеянности. Пригнуться, уйти, щит, шаг вперед, поворот… Я смотрю сверху вниз из-за разницы в росте… Сейчас! Я поймал ее взгляд, примагнитил жестоким атакующим чтением мысли. Даже обладай она навыком закрываться, вряд ли смогла бы. Неподвижная, загипнотизированная маленькая обезьянка под взглядом питона. Ее выжигал внутренний огонь, состоящий из двух слов: – Убила, убила, убила… Еще, еще, еще… Она ненавидела себя и умоляла, будто силясь продлить удовольствие. Моя голова, словно сточная канава, была полна всяким ненужным темномагическим мусором. И я слишком хорошо знал, что это за практики такие – смотреть в глаза умирающей жертве или павшему врагу. Я отменил свое определение. Она была не обезьянкой, а жуткой вороной-падальщицей. Но она была напугана, считая, что убила меня. Не зря я шутил, что мертв. В каждой шутке есть доля шутки. Я протянул руки и с силой сжал ее голову, чувствуя, как зарываюсь пальцами в волосы, а они влажные у корней. Теоретически выбор есть всегда. Она могла продолжить молчать, а могла и выплеснуть своих демонов, не дожидаясь, когда я сам с ними познакомлюсь в перспективе. Такой ерундой меня не проберешь! – Марийка, – позвал я тихонько, – перестаньте пугать детей. Никого вы не убили. Я жив и живее давно себя не чувствовал.