Приевшаяся история

На самом деле все не так, как в действительности. Экзюпери

— Поставьте меня! Поставьте сейчас же! — и это вместо благодарности. — Стойте! Не смею возражать.  Я поставил Ворону на землю, но она предсказуемо осела кулем, не имея сил даже головы поднять. — Значит так, два момента: на обед я опаздывать не собираюсь и вынужден буду уйти ровно через три минуты. Если у вас есть еще какой-то животрепещущий, наболевший вопрос, задайте его сейчас. И, совершенно на всякий случай, могу ли я попросить кого-то иного прийти вам на помощь?.. Почти не руководя своим телом, которое было хуже чем обескровлено — оно было обесточено, как выключенная лампочка, — мадьярка завалилась навзничь и уставилась в небо. — Вам ведь не понравилось... ну, то, что вы увидели?.. Тогда, на уроке… — Нет. Свой комментарий на тот момент внутренним монологом предпочел не сопровождать. Нет, оно и значит нет! — Северус, — у нее не было сил ломаться, — помогите мне попасть в лазарет! Я не справлюсь сама. Очень холодно, так что я ни рук, ни ног не чую. Неужели попыталась намекнуть, что я ей кое-что должен? Как быстро я вновь обзавожусь долгами чести, значительно быстрее, чем активами чужих тайн. — Достаточно надежный способ самоубийства, — разговор пока не занял и минуты, можно было помучить ее еще немного. — Однако следует выбирать время, когда рядом с вами никого не будет. Или вы на самом деле не знакомы с правилами поведения на территории Хогвартса и его окрестностей?! И тут она вспылила, насколько могла себе позволить. «Ворона каркнула во все воронье горло»: — Я выучила эти правила наизусть! Если и есть опасность, то я предпочитаю быть к ней готовой. Я быстро учусь, и вколачивать в меня науку плетью никогда не приходилось. Но здесь все с ног на голову повернуто. Дети расхлябаны, не испытывают благодарности, делают все из-под палки. Правила нарушаются! Вы ведь сидели там! Какого черта вы там сидели, и как мне в голову могло прийти, что место в данную минуту небезопасно?! — Так я еще и виноват? Благодарю покорно! А вы элементарно пренебрегли этикетом. Не поздоровались, подошли к человеку и не спросили, расположен ли он к беседе. И где вам присесть позволено, также необходимо спрашивать, а то, неровен час, произойдет нечто подобное. Откуда вам знать, благодаря чему я могу сидеть возле этих камней? Внезапно она механически прижала два кулака к груди, а глаза стали закатываться. Растратила остаток сил на эмоции. Но я-то был в себе, не то что первые несколько секунд. Скромное упражнение для ума породило элементарный выход из неудачной ситуации. И нет, не сбросить ее хладный труп в Черное озеро. Я позвал домовика, что обслуживал мою персону на территории школы, и попросил его перенести нас в лазарет. Таким образом убивались вновь два зайца одной авадой: и скорость передвижения, и его незаметность. А из здравницы имени Поппи Помфри ни одна муха с лишней информацией не вылетала. Да и какие мухи! Чистота там всегда была стерильной. Благоразумный, не один год меня знающий домовик перенес нас в пустующую индивидуальную палату для особо заразных или тех, кому необходимо было скрывать свое состояние. Можно сказать, это был мой штаб номер два. История моего знакомства с Поппи насчитывает столько же лет, сколько и со Спраут. Но если Навозная леди знала обо мне ровно столько, сколько я считал нужным выплеснуть, то Бодроперцовая леди видела меня вывернутым наизнанку, залечивала разом такое количество переломов, что возникали сомнения, найдут ли все кости свое место или срастутся абы как. С дырами и ожогами я и сам справлялся, обращаясь к ней лишь в крайних случаях. А в таких случаях вынести мой вид могла только настоящая целительница. Помфри всегда пахла смесью зелий, как маггловская больничка специфически пропитывается запахом лекарств. Это сочетание меня умиротворяло и позволяло беспрекословно передавать свое бренное тело в руки чужого человека. К третьему курсу, когда мои эксперименты в области зельеварения перешагнули некоторый рубеж, а травля со стороны Поттера и Ко стала совсем осознано неприятной, Поппи перекочевала в разряд родных людей. А как иначе воспринимать не лишенные эмоций и нежности прикосновения не только к лицу, но, бывало, и к местам, что на показ не выставляют? И я приучил себя считать ее руки почти материнскими. Между нами и не могло быть ничего иного, хотя она красивая, совсем не старая, по меркам колдуньи, женщина. Лицо открытое, милое, утонченные черты, персиковая кожа, золотистые волосы. Облик, который принято величать «английская роза». Английская роза морщила лоб, пахла смесью карболки и Костероста. Прыснула в кулак, но, разглядев мою «посылку», немедленно приняла деловой вид. — И чем ты ее угрохал? — как это по-медицински, даже не обидно из ее уст. — С камнем обнималась. — Сама? Или с твоей подачи? — а вот это было лишним. И Поппи мгновенно сосредоточенно смолкла. Она глянула в глаза Вороне, подсветив люмосом, распахнула зачем-то рот и почти сунула туда нос. Обернулась и прищурилась: — Кровищей несет… Плохо дело было? — Дело и сейчас дрянь, — так мне казалось. — Да брось. Ее просто надо сложить в углу и пару часов не трогать. — Она тебя слышит? — почему-то появилось легкое чувство собственничества и досады. Оскорбляю здесь я! — Северус, ты же знаешь, я своих не выдаю! — В таком случае, если разделение на своих и чужих не претерпело изменений, я зову тебя в свидетели отвратительного деяния. Поверь, и ей, и всем нам станет легче, если я покопошусь в ее голове сейчас, когда блоки вместе с сознанием находятся в подвешенном состоянии. Я раздвину их, как шторы, и удостоверюсь, что нам ничего не грозит. — Я не понимаю тебя, Северус. Как всегда, без предисловий. Что она успела такого натворить? — Помфри немного нахмурилась, но она всегда хмурилась, когда дело было серьезно. — Успела… Успеть бы нам! Она никуда не опаздывает с самого детства. Я обернулся, отреагировав на изменение темпа дыхания. Взгляд ее был абсолютно диким, обреченным. И расхотелось называть ее неласковым прозвищем. Давно ли я сам ощущал себя зверем, загнанным в клетку, а потом загнанной клячей? Последним магическим наркоманом, живущим на бодрящих зельях, полных атропиноподобных веществ, а потом на Сне без сновидений! — Вы не собирались спрашивать разрешения? — осведомилась она монотонно. — Я вас прощаю… Мне ведь не дать ответ на многие вопросы, даже если я искренне захочу. Я присел и с нажимом провел пальцами по ее лбу, вдоль линии роста волос. Но молодая женщина с мутным прошлым старательно отводила глаза. — Марийка, пожалуйста, и покончим с этим поскорее. Будем считать, что и доверие между нами возникло, и взаимопонимание. Я объясню. Если ваш разум перекроили частичным или обширным стиранием памяти, то я просто найду блок речевого центра, подберу ключ, и все мы продолжим считать, что все в порядке. Вы видели, как горит сухая трава? Этим выжженным местом будет ваша память после обливиэйта, как голая коленка. Доверьтесь нам. Мадам Помфри — надежный друг. Я ей стольким обязан, что и пятью долгами жизни не покроется. — Хорошо. Надеюсь, там не будет чего-то еще более страшного. Значит, ей было известно о существовании массы равнозначно уродливых гадостей. Она перестала сопротивляться. А я нырнул, предвкушая, что обоим это вторжение радости не доставит. Память подобна странному и очень сложному коллажу. Сплошные всплывающие словечки, картинки, то, что условно можно обозначить дверями, узелки и целые цепочки логических связей. Память после чистки выглядит, как библиотечный стеллаж, но в ней ничего не нарушено, просто много свободного места. А память после обливиэйта выглядит именно как лысый череп. Ее «домик» был подобен заросшей паутиной лавке старьевщика: масса каких-то понятий, их обломки и нагромождения. А липкая паутина — верный признак сетей и ловушек для информации. Я тянул руку к наглухо закрытым дверям, чувствуя, как паутина наматывается, липнет и препятствует движению. Попутно раздавались разные голоса иногда смех, звонкий и чистый, что-то из детства. Становилось трудно дышать и совершать мнимое движение. Но я и не такие раны пальчиком расковыривал. Детский лепет. Недаром даже Повелитель догадывался к концу нашего плодотворного знакомства, что я более сильный менталист. Жаль, работать мешали в обилии понаставленные еще и физические блоки. Она начала вырываться, вставая дугой и шипя с пеной у рта. Необычно, подобие эпилептического припадка. — Как удачно, что ты здесь! Что-нибудь твердое ей в рот, чтобы язык не прикусила! — рявкнул я приказным тоном. — Только палочкой не жертвуй — разгрызет. Немедленно откуда ни возьмись материализовался ковш с длинной деревянной ручкой: наверно, трансфигурировала молча. А мне пришлось сесть верхом, что безусловно только подстегивало интерес глянуть, что там прячут с таким упорством. Подо мной извивалось тело тридцатидвухлетней обученной боевички. Женщины, которая не свалится в обморок от условно противной, этакой серенькой магии, потому что по-настоящему темных предметов во всем многообразии магической мысли не так уж и много. И меня это не должно трогать… Я ведь знатный схимник! Здорово они придумали. Перед такой пляской святого Витта мало кто не спасует. Двери дернуть и вырвать с треском удалось… Взгляду представился низкий, но просторный, почти безграничный в темноте зал. Серое рубище на стоящей на коленях женщине выделялось и резало глаз. Я видел его подол, глядя ее глазами. Она еле различала фигуру в темном перед собой. Страха не было. Чувствовалось некоторое притупление эмоций, легкий голод и привкус зелья во рту. По остаточному послевкусию как раз небольшая коррекция воли. — Я желаю тебе только добра! Ты мне веришь? Я тебя спрячу. Нам всем надо уйти в тень, чтобы набраться сил. Голос говорящего завораживал. Все живые оболочки, лишенные целостности души, попадают под влияние низковибрационных сущностей, обладающих своими навыками и возможностями. В частности, умением убеждать и говорить самыми сладкими голосами, атакующими сознание. С тех пор, как мою речь начали величать завораживающей, я не раз пугался, что и со мной это случилось. Но я не раскалывал душу. Все свое ношу с собой! Слишком наглядными были последствия такой роковой ошибки. Голос продолжил: — Ничего не бойся! Живи, и ты найдешь их. Найди одного, и они все соберутся, сольются, как ртуть. Они будут носить знак… Знак верных… Перед глазами вспыхнул красно-желтым угольком кончик палочки, сумевший тускло осветить только пару пуговиц и нижний край окладистой темной бороды. — Но, отец, для чего?! — а вот теперь в голосе слышался страх, и ей было очевидно, что последует дальше. Комнату огласили истерические крики, захлебнувшиеся в плаче. Боль, которую я вынужден был чувствовать, рвала и странно закручивалась поясом по самому низу живота. — А так они узнают тебя… Мой папенька определенно выигрывал в состязании «Отец года»! Просто давал в глаз, и то если вовремя не увернешься. — Марийка, — я обратился к лежащему на полу сгустку памяти. — Покажи мне, что было дальше. Я не хочу искать. Я протянул ей руку, и мы отправились дальше. Теперь я видел этого мужчину ясно при ярком свете. Какая подстраховка! Она не совсем четко понимала или неправильно воспринимала то, что произошло в этом подземелье. А мы попали как раз туда, куда и следовало, чтобы не действовать только в угоду себе. Ей как раз вливали экспресс-курс языка. Потому заполненный им стеллаж в виде сундука с пудовой крышкой найти удалось легко. И поддался он быстро. Это был не основной секрет. Изнутри полилась песня на совершенно незнакомом языке, но, судя по заунывным, ритмичным подвываниям, это была колыбельная. Необходимо отдать должное тому, кто сработал так топорно. Мне удалось не свихнуться, блуждая во мраке. У мастера был свой туз в рукаве. Совсем как у меня. Но на каждое действие найдется противодействие. Сеанс экзорцизма закончился, дергаться она перестала. Ковшик со звоном покатился по полу. Марийка лежала просто с серым лицом, как пеплом припудрилась. Но присутствия духа не теряла. Взгляд был осмысленным. — Слезь, ты тяжелый, — сказала охрипшим голосом, так же запросто, как я бы с Драко разговаривал. Слезь! Легко сказать… Я был не выжатым лимоном, я был засушенной лимонной цедрой. К тому же живот до сих пор саднило. А... хм... да, стоял просто мучительно! Бегло оценив ситуацию с точки зрения профессионала (и я не говорю здесь о здоровых реакциях организма), Поппи аккуратно поддела меня под мышки и стянула к изножью кровати. Она замахала рукой перед лицом, будто мушек отгоняла. — Ради всего святого, я ничего не видела! Знала бы, на что иду… — И ведь это еще не все, Поппи, — обрадовал заложницу обстоятельств. — Марийка, на тебе юбка и блуза? Уточняю на всякий случай. — Да, — она насторожилась и попыталась присесть. — Ну, ты нашла! Как я узнаю тебя? Как я узнаю тебя?! — повторил я с нажимом. Ее глаза из обычных, совсем небольших, превратились в просто огромные. Она потянулась к поясу юбки, но замерла, уставившись недоверчиво. Пришлось оголять левое предплечье. Я сунул ей метку под самый нос. — Сколько раз еще ты собиралась задавать вопрос по поводу моей метки? — Простите, господин! Она ужасно кривляясь, потянула материю в разные стороны и оголила живот. На золотистой коже, даже с виду мягкой и бархатистой, вилась замысловатая вязь какого-то послания глубоко выжженного. Фигурный рубец был тщательно залечен, но постареть не успел. Он лоснился багрово на дне, в белых, оплывших, как свеча, границах. Это была такая рана, не вложить персты в которую было просто невозможно. Я потянулся и дотронулся, чтобы окончательно засвидетельствовать реальность того, что вижу. — Ты промахнулась. Я не испытываю никакой гордости оттого, что ношу на теле этот знак. И сливаться с кем-либо в едином порыве не собираюсь. Тем более, вне стен тюрьмы точно не осталось самоубийц, желающих повторения этого мракобесия. Я, безусловно, знаю этих "верных" людей. Но могу тебя с ними познакомить только для того, чтобы они тебя лишний раз переубедили. Со змеиной прытью она перехватила меня за запястье, притянула руку к лицу, поцеловала ладонь. И только после рухнула на подушку со счастливой улыбкой, растопырив руки. — Мне просто не могло так повезти! Мне с детства так не везло! Спасибо тебе, что ты такой, какой есть! Замечательный!.. — протянула она с расстановкой. Но к молниеносности ее реакций и переходов еще привыкать и привыкать. А я даже не начал справляться с понятием «замечательный». Профессор ЗоТИ нахмурилась, крутанулась на бок и глянула на меня довольно требовательно, не обращая внимания на третьи лица. — А мы ведь еще не закончили. Видишь ли, я не могу противостоять некоторым раздражителям в виде определенных слов и знаков. Я не чувствую себя свободной. — Когда же я смогу назвать себя свободным человеком?! — возопил я в сердцах.