Русская рулетка

POV Ренджи ~~~ Я смотрю ему прямо в глаза и медленно жму на спусковой крючок. Потом все происходит практически в один момент. Разум кричит: «НЕТ!», сердце замирает в груди. Его глаза расширяются, а зрачки, напротив, сужаются до невозможности. Короткий вдох. Он явно вздрагивает, чуть ли не подпрыгнув на стуле. Проходит несколько секунд, прежде чем он снова может дышать. Прежде чем он осознает, прежде чем я осознаю, что этот выстрел был холостым. Я с трудом понимаю, как я вообще смог выстрелить. Это ужасно. Не думаю, что мне когда-нибудь хотелось кричать и плакать от боли так же сильно, как сейчас. Я кладу револьвер на стол, медленно двигаю вперед, и наши пальцы соприкасаются, когда он берет его. Откидываюсь назад, опуская трясущиеся руки под стол. — Закрой глаза, — просит он низким, практически севшим голосом. И я делаю то, что он говорит, даже не смотря на то, что сам этого не хочу. Даже, боясь, что уже не смогу открыть их снова, что не смогу опять посмотреть ему в глаза. Но мне приходится, потому что я знаю, что он никогда не выстрелит в меня, если я буду смотреть. Он просит меня закрыть глаза, потому что так он сможет представить, что я уже мертв. Он сможет притвориться, что все это лишь злая шутка его разума. В воображении глаза никогда не выглядят настоящими. Я опускаю веки, и наступает темнота. Я слышу его затрудненное дыхание, которое все учащается и потом вдруг останавливается за мгновение до того, как слышится щелчок. Медленно открываю глаза, когда он снова кладет револьвер на стол. В этот раз, когда я поднимаю револьвер и направляю на него, поместив палец на спусковой крючок, я сам закрываю глаза. Я просто не смогу увидеть еще раз то, как он вздрагивает, как подпрыгивает на стуле, как жизнь трепещет в его глазах. Опять щелчок. Как я могу стрелять в единственного человека, ради которого готов отдать собственную жизнь? Подняв веки, я тотчас же встречаю его взгляд. Кажется, что его глаза мерцают в тусклом свете, а в уголках блестят слезы. У него красные губы, наверное, оттого, что он кусал их, и они мелко подрагивают. Он подается вперед, и наши пальцы снова соприкасаются, когда он забирает револьвер из моей руки. Его кожа настолько холодная, что у меня по спине бегут мурашки, и я сглатываю, снова откидываясь назад. Наблюдаю, как трясется его рука, когда он делает то же самое. Не сдерживаюсь и улыбаюсь ему, а он улыбается мне, и на мгновение я действительно ему верю, верю этой улыбке, которая говорит, что все будет хорошо. Это его спасительная улыбка. Сколько раз я видел, как он натягивал ее прежде, чем сорваться вперед и спасти мир? — Закрой глаза, — говорит он, и за мгновение до того, как я это делаю, я вижу, как по его щеке бежит слеза. Под веками мелькают воспоминания. Каждое мгновение, которое мы провели вместе, все, через что нам пришлось пройти с нашей первой встречи тогда, на пустой улице посреди ночи. Я слышу, как сердце колотится об ребра, и кажется, что я могу слышать и его сердце тоже. Я сжимаю челюсть, его дыхание замирает, и... слышится новый щелчок. Я не могу этого сделать, я, правда, не могу. Но все равно я открываю глаза и беру револьвер, когда он толкает его ко мне через стол. Осталось только две каморы, один шанс у каждого. Я надеюсь, что он убьет меня, потому что хочу, чтобы он остался в живых, не смотря ни на что, просто был жив ради меня. Но с другой стороны, я хочу, чтобы я убил его, потому что знаю, что он никогда не сможет продолжать жить, убив кого-то, кого он любит. Все, ради чего он существует, это спасение любимых. — Пятьдесят на пятьдесят, а? — Все время было пятьдесят на пятьдесят, — усмехается он, и я проклинаю себя за то, что никогда не мог быть с ним достаточно эмоциональным. За то, что, даже не смотря на то, что мы оба знали, что любим друг друга, мы никогда не говорили этого вслух. За то, что мы ни разу не проводили целый день в постели, не занимаясь сексом, а просто разговаривая, держась за руки. За то, что мы никогда не обнимались и не целовались на публике, хотя все друзья знали о наших отношениях. За то, что я никогда не притягивал его к себе и не сжимал в объятиях, когда видел то выражение лица, которое у него было всегда, когда мы дрались под дождем. За то, что всего минуту назад я не потянулся вперед и не смахнул ту слезу с его щеки. У нас всегда все было на поверхности. Мы все время смеялись и дрались, постоянно спорили — даже в постели. Но мне нравились наши споры и то, что рядом с ним я всегда мог говорить то, что думаю. Я беру револьвер, чувствуя в руке такую тяжесть, какую не испытывал никогда раньше. И я поднимаю его, почти насильно вкладывая рукоять в трясущуюся ладонь. Глубоко вздохнув, касаюсь пальцем спускового крючка и отрываю взгляд от столешницы, чтобы встретить его глаза. Мать вашу, я люблю его глаза. Я люблю его яркие рыжие волосы. Я люблю, как он постоянно хмурится. Я люблю его голос. Люблю, как он всегда низко рычит перед тем, как кончить. Люблю такую гладкую кожу на внутренней поверхности его бедер. Я люблю, как он покрывается "гусиной кожей", когда идет дождь, или когда я провожу ногтями вдоль его позвоночника. Люблю, как он выгибается подо мной. Люблю его руки в моих волосах. Люблю его ровно постриженные ногти. Я люблю, как он всегда улыбается, разговаривая с Юзу или Карин. Я люблю его семью. Люблю его комнату. Я люблю, как он роняет голову на стол, когда его достает делать уроки. Я люблю его губы и его улыбку. Я люблю, как он может заставить меня потеряться в ощущениях и сделаться глиной в его руках, из которой он может вылепить, что хочет. Я люблю... Я люблю... Я люблю его. Щелчок. Я роняю руку на стол, через секунду утыкаюсь в него головой. Дышу рвано, чувствуя, как меня заполняет облегчение. Все хорошо, все так, как должно быть. Осталась только одна камора, одна пуля. — Ичиго. — Да? — его голос сломлен, он тяжело дышит. — Я люблю тебя. — Я знаю. И ты знаешь, что я тоже. — Хочешь, чтобы я закрыл глаза? Он снова улыбается, и мне хочется кричать на него. Почему ты так улыбаешься, когда ясно, что мы не справимся? Ты не можешь спасти нас, не можешь спасти меня! Но он поднимает руку, на этот раз твердо держа револьвер, и говорит: — Это больше не имеет значения. Улыбка все еще играет у него на губах. И я замираю, когда меня настигает понимание. Когда он приставляет револьвер к собственной голове. ~~~