Демона язык

Даже воздух тут кажется каким-то отравленным и дурманящим. Не травами, поражающими своими порой чудесными, а порой и ужасающими свойствами, не землей, хотя Крюк уверен, и она тут не такая же, как в любом другом месте, Зачарованном лесу или том, реальном мире. Он пенял и на воду, задумчиво изучая мелкие ручьи, просекающие их путь. Наверное, не вода. Наверное и всегда это Питер, чертов, Пэн, проклятие, благословение, хозяин острова Неверлэнд. В шуршании кустов, раздвигаемых Принцем, в хрусте веток под ногами Свон, в шелесте листвы над их головами. Это смех или его паранойя? Джонс гневается, потому что ему кажется, что демон за его спиной. Но стоит обернуться — там никого нет. Да и почему кажется? Это как верить в то, что в организме есть кровь. Пэн повсюду, истекает из одного места в другое, им дышишь здесь, его чувствуешь. Спутники хмурятся, потому что не могут понять, что это за ощущение. Но он-то знает.

***

Питер Пэн берет его за челку, и хотя Крюк пытается отстраниться, он упрямо тянет волосы наверх, открывая его лицо. Кончики его пальцев на коже, и они могли бы быть приятными, если бы в них была хоть капля тепла. Живого тепла, а не интереса, как к зверьку. — Ты думаешь, что становишься темнее, когда я тебя касаюсь? — шепчет демон и тихо смеется. А мышцы между бровями Крюка так и дергаются, порываясь сморщиться. Он поднимает глаза, дерзко встречаясь с чужим смеющимся взглядом. — Кого-то винить очень удобно, правда, капитан?

***

Он окунает флягу в течение прохладного ручья, и вода пробегает меж его пальцев, будто чужое касание. Он отдергивает руку прочь, как от раскаленной жаровни, и сплевывает на землю рядом. Свон смотрит на него и хмурится, и у нее это выходит так здорово. — Крюк, что с тобой? У меня паранойя, детка. Меня словно привели свидетелем на место преступления, где все еще скрывается маньяк. Как я могу быть уверен в том, что он не захочет моей крови? Ведь я видел его лицо. — Какая-то рыба укусила, а уж остаться совсем без рук не горю желанием, — выдавливает он как можно ядовитее и не может упустить, как загораются ее глаза от поддевки. Ему нравится, когда ей не все равно. Ведь она такая хорошенькая, когда злится. Порыв холодного ветра от воды ударяет в грудь, брызги воды попадают на его сапоги. Пэн тоже злится.

***

Питер Пэн не отрывает от него глаз, даже играя на своей панфлейте. Особенно играя на своей панфлейте. Его губы бегают по трубочкам, извлекая странную мелодию, и как бы Крюк хотел ее не слышать, она здесь, в его голове. Голоса, говорящие на языке демона, который он начал понимать, вовлекающие его во что-то против воли. Или по его воле? Она у него вообще осталась или нет? Он прикладывается к бутылке с ромом, надеясь, что песня алкоголя, туманящая разум и лишающая бед, окажется громче звуков флейты. А где-то далеко и близко пляшут пропащие мальчишки, ненужные и брошенные, и нет им большего счастья, чем звук, вселяющий смысл в их жизнь без любви и привязанностей. Потому что привязанность Питера Пэна это иллюзия, его нужда в них не спасет никого. Демон откладывает свой инструмент и оглядывается на них, улыбаясь, и Джонс размышляет о мухоловках, подманивающих насекомых сладким соком. — Они счастливы, — говорит Пэн, и то ли сам в это верит, считая счастьем подобную участь, то ли для обмана их обманывает и себя. Но это счастье — быть домашним зверем, радоваться, получая толику внимания и кормежку. Крюк, а чем ты в сущности отличаешься от пса? — Я не люблю унылые физиономии, — Питер Пэн кусает губу, рассматривая его, — в размышлениях всяких. Это штуки для взрослых. — И каково это быть всегда ребенком? — спрашивает Джонс, не в действительности нуждаясь в этой беседе. Просто тогда он не так громко слышит музыку. Демон уже не играет, но флейта продолжает свою песнь. — Со стороны может показаться утомительным, — Пэн поворачивается к нему, — но в целом здорово. Играть целый день. Веселиться. Думать, что… да в принципе, знать, что бессмертен. И никакой, никакой ответственности. — Ты точно ребенок. Питер гладит панфлейту кончиками пальцев и постукивает бедрами друг о друга. Он смотрит в лицо пирата и поджимает губы. — Я бы хотел переспать с тобой. — Что? Иногда он говорит вещи, которые заставляют вспомнить, что перед Джонсом не мальчик, не демон, но кто-то, кем он был в прошлой жизни. Или в этой. Задумываться, что от него осталось. — Видишь, — Пэн убирает флейту и откидывается назад, игриво разводя колени, — я могу говорить, что хочу, и мне за это ничего не будет. Дети — они такие, ляпнут, не подумав, а ты им потом объясняй, что это значит. — Ты определенно знаешь, что сказал. — Проверишь? Крюк отворачивается, и чем дольше становится пауза, тем больше он уверен в обратном. Это просто слова или игра его воображения, или шепоток демона, заставляющий его слышать то, что он хотел бы услышать. А хотел бы?

***

Проворачивая прошлое в памяти, Джонс мнит, будто и диалоги в его голове не были исключительно его, и туда тоже внедрялись без его ведома. Как можно чувствовать себя в безопасности, если даже мысли не можешь спрятать? Они готовят ужин, уверенные в том, что все выходит так удачно, Пэн не знает, где они, и они сумели спрятаться. Но они как сор в глазу. Он будет ощущать их как нечто чужеродное, знать, что они там, пытаться устранить. Еда похожа на дерьмо, и Крюк так верит в свои предположения, что ему уже чудится, будто это демон запрещает ему чувствовать ее вкус. Не то, что вкусовые рецепторы давно убиты ромом, нет. Сгущаются краски, и приходит серо-синяя ночь, усыпанная далекими звездами где-то там наверху. Один за одним спутники уходят, а он не знает, стоит ли просить кого-то остаться вместе с собой, как и не знает, что это сейчас внутри, страх от того, что с ними может произойти, волнение, как от возвращения домой после долгих странствий, а, может, ожидание встречи? Джонс уверен, когда не будет свидетелей, прячущийся в тени перестанет прятаться. Это пугает его? Хм. Будоражит? О, точно. Вот это то слово. Он думает о хорошенькой Свон в своей палатке, о том, красивые ли у нее лодыжки под ее вечными брюками — а он очень любит лодыжки, — и усмехается от мысли, что его могут слышать. И как он может этим раздражать. — Мне нравится твоя прическа, — тени рядом формируются в фигуру, а он делает вид, что ничуть не удивлен, хотя толика сомнения в собственных предположениях всегда оставалась. — Не для тебя красивый, деточка. Он поднимается и бредет прочь. Джонс не уверен: потому ли, что хочет отвести явную опасность от их лагеря, потому ли, что не желает, чтобы их застали за разговором. Принц еще не упустил момента, чтобы усомниться в нем, а уж такая вещь, как беседа с человеком, укравшим его внука, относится к факторам, которые заставляют беспокоиться не без причины. Но он уверен, что Пэн знает. — Да? — демон материализуется прямо перед ним, и его приходится обойти, чтобы продолжить путь. — А раньше был для меня. — Это было давно. — До этой блондинки? Крюк останавливается и оборачивается на него, и как же его, черт побери, бесит, как Питер дергает правой бровью, разгадывая его, как ребус для самых маленьких. — Это не твое дело, а? — Здесь, — и он так близко, — все мое дело. В частности ты. Пэн приподнимается на носках, его дыхание дотрагивается до губ Джонса, и тот жмурится, ожидая чего-то, чего нет, потому что когда он открывает глаза, Питер бредет вдаль, и это ему теперь приходится догонять. — Так чего ты хотел? — Крюк повышает голос. Они уже на некотором расстоянии от лагеря и шанс, что его услышат, мал. — Как всегда? Вызнать планы, нашкодить, попытаться кого-нибудь убить? — Какого лестного ты обо мне мнения. — Говорю, что знаю. — Ну, тогда ты должен знать, что если бы я хотел сделать все это, я бы ночи ждать не стал. Ночь специально для тебя. Демон складывает руки на груди и наклоняет голову, испытывая его. Как раньше. Джонс выдерживает его взгляд. — А, может, ты увел меня прочь от них, чтобы твои приспешники успели что-нибудь натворить? — А, может, я просто скучал.

***

— Ты — единственный взрослый, который мне тут по душе, — выдает Питер и замолкает, словно слишком уж разоткровенничался, но все это на самом деле игра. Он не дал бы услышать лишнего, если бы не хотел этого. — Аплодисменты закатить в мою честь? — вяло интересуется Крюк. — Хлоп-хлоп-хлоп. — Ты такая бука. Питер складывает руки, упирая их в колени, и качает головой, рассматривая его. А Джонс, пытаясь утопиться в роме, представляет себя где-нибудь еще. Он моргает, и Питер Пэн уже рядом с ним. Кладет подбородок ему на плечо и фыркает в ухо. Дотягивается носом до мочки и трется о нее из стороны в сторону. — Какого черта ты делаешь? — бормочет Крюк, закрывая глаза. Как будто это поможет не видеть силуэт тонконогого мальчишки красным рисунком на внутренней стороне век. Джонс удерживает руку, скользящую по его бедру вверх, и отбрасывает в сторону. Пэн недовольно морщит нос и тянет его за борт кителя. — Я делаю то, что хочу. — Да, как все дети. Пока их не научат, что мир не крутится вокруг них. — Но это мой мир. Мой остров. И ты мой. Его губы все еще напротив уха, сомкнуты, он мычит странную, но невероятно знакомую мелодию, от которой внутри становится тяжело. Через силу Джонс оборачивается к нему. Сине-зеленые глаза смотрят прямо в его и блестят озорно, будто он ничего не принимает близко. — Ты глупый ребенок. Пэн вздыхает и отклоняется от него. Он подбирает ноги под себя, но дальше — не отсаживается. — Я знаю, чего ты хочешь, — предупреждает пират. — Уверен, что знаешь. — Секс это для взрослых. — Кто тебе сказал? — он хихикает. — Это приятно. А я хочу получать все, что приятно. И он такой. Думает, что все ему сойдет с рук. Как любой малыш. Не задумывается о последствиях, просто делает то, что взбредет в его маленькую головку. Крюк бы был снисходителен к нему, как и к любому шалопаю, не ведающему внутри, что творит, но он не дает красивой иллюзии одурачить себя. Перед ним демон, страшнейший из тех, с кем ему приходилось сталкиваться. Играющий на нем, как на своей проклятой флейте. Владеющий им и терпящий дерзость, потому что ему это почему-то нужно. И Крюк продолжает дерзить, потому что когда сдастся, то перестанет быть таким привлекательным. Питер Пэн закусывает губу и обхватывает свои тонкие лодыжки, раскачиваясь на сидении. Давая время, очень много времени, чтобы подумать. О еще — и навсегда — не оформившемся теле с узкими бедрами и плечами, спрятанными под наплечниками куртки, но уже такими длинными конечностями, большими руками. Без лишних волос и жесткой щетины, без тяжелого запаха взрослого мужчины. Чем-то в нем. Юношеском, мягком и светлом. Не мужском, не женском, андрогинном и загадочном. Делающим его сиреной с гладкой блестящей кожей. Крюк думает, что очень логично демону выглядеть столь соблазнительно. Хотя думать об этом и так неправильно. — Капитан Джонс. Он оборачивается уже на автомате. К нему редко теперь так обращаются, но Питер Пэн помнит, кем он был давным-давно. Однажды. — Поцелуй меня, а?

***

И теперь, спустя столько лет, когда он думал, что освободился от этой зависимости, вырвал душу из чужих лап, мнущих ее так беспринципно, оставляющих на ней свои грязные отпечатки, Пэн маячит перед ним. Сладко, как непочатая бутылка рома, острого дурмана, мысли о котором лижут его внутренности. Не повзрослел ни на минуту, все тот же, что и в день, когда он видел его в последний раз. — Может, я все это придумал, чтобы вернуть тебя, как тебе такой вариант? — Ложь. — Ну да. Но звучит романтично, не находишь? — Я ненавижу тебя. — А когда это мешало? И он такой навязчивый, как жирная муха, жужжащая над самым ухом, прилипчивый, как приторный сироп, разлитый по полу. Ты вляпался в него подошвой и, сколько бы ни ходил, он будет напоминать о себе, притягивая. Даже время, которое занесет его пылью и заставит перестать клеиться, не уберет осознания того, что он все еще там. Но Питера Пэна куда сложнее смыть с себя, чем сахар с сапога. — Ты, — это дерево за спиной растет так удачно, что нельзя просто так взять и не попытаться прижать к нему демона, загнать в какое-нибудь подобие угла, — гадкий мальчишка. Ты не заставишь меня поверить в то, что ты все еще управляешь мной. Крюк вдавливает его шею в ствол предплечьем, но Пэн лишь усмехается и задирает подбородок. — Не заставлю, — он улыбается, и его розовые губы изгибаются в довольной улыбке, притягивая взгляд. — Но что делать с тем, что ты тоже скучал по мне? Джонс испытывает отвращение к себе, отталкиваясь от него и отходя назад. А демон все еще там, сгибает колено и машет им из стороны в сторону. Крюк отходит назад, и корень под его сапогом явно не случайно. Толчок, земля вырывается из-под его ног, и следующим он видит уже небо. Небо и зеленые звезды вечно юных ярких глаз. — Ты ни капли не изменился, — шепчет Пэн, забравшись на него и водя руками по груди, проскальзывает в вырез, и он помнит прикосновения этих пальцев так точно. — Такой же неловкий. Недоверчивый. Упрямый. И ищешь одного и того же. — А ты знаешь, что я ищу, куколка? Руки обхватывают его лицо, но лишь затем, чтобы он смотрел прямо. — Конечно. Кого-то, кто сильнее тебя. — Тебя, что ли? — И меня. И кого-нибудь. Такого, как твой братец, в тени которого было так уютно. Джонс хмурится, потому что это правда, которую он не желает слышать. — Теперь эта блондинка. Свон. Тебе не быть рядом с ней героем. Только маленьким дополнением. Если бы вы играли в театре, она бы блистала, а ты бы был эпизодом, нужным, только чтобы она выглядела на твоем фоне ярче. А что делать тебе? Ничего не решать самому, молча следовать сценарию своей крошечной пьески… никакой ответственности. Ты не меньший ребенок, чем я. — Ты думаешь, что знаешь все? — он находит в себе силы схватить его за волосы, и светлые пряди такие мягкие, что сжимать их почти кощунственно. — Я знаю все. Он знает все. И Крюк его за это ненавидит. И нуждается в нем. — Это была бы наша сказка, — Пэн дышит тяжело, пока тот стаскивает с него куртку, игнорируя все ремни и шнуровку, — я был бы главным героем, от которого все в восторге. Он стягивает верх через голову и выпрямляется, все так же сидя на бедрах Джонса. — А тебе… я бы дал тебе роль побольше. Главного злодея, например. — Ты считаешь нас равными? — фыркает Крюк, ерзая от того, как тот щекочет его, вынимая из кителя, жилета и рубашки. — Я бы мог. Наверное. Демон замирает, удерживая его руки на земле, и когда убеждается, что тот не будет шевелиться, садится ровно. Вытягивает длинную шею, чтобы свет луны захватил его полностью, давая рассмотреть себя. И Джонс довольно часто думал о том, что он не очень-то и ребенок. Может быть, так легче было оправдывать себя и паранормальное желание того, кто выглядел лет на шестнадцать-семнадцать. Может быть, с этим желанием юности было жить легче, чем с желанием чего-то под его мягкой нежной кожей, древнего и пугающего. Пэн покрывает поцелуями его горло, вылизывает кадык, ключицы. Припадает к шее зубами, как вампир, спускается к грудине. Исследует его, как ребенок исследует новое, хотя эта территория — то, что он давно прошел и выучил. Прохладный ветер холодит сосок, укушенный едва ли ласково, а воспоминания о его губах там горят. Демон смеется, тянет правую руку Крюка к своему паху, и вслух просить не нужно. Тот сам сжимает его через ткань, и нарастающее возбуждение между тонких ног жаркое, как огонь. А потом, когда все до единой мысли пирата ускользают к толкающемуся в его ладонь теплу, чужой язык касается локтя на левой руке. Это неловко и мокро, и очень загадочно, пока ладони Питера не захватывают его протез, оттягивая вверх. Джонс отпускает его, пыхтит носом, смотря, как по металлу бегают чужие пальцы, потому что не может чувствовать этих прикосновений, а это ему нужно. Ощущать все. Демон не сводит с него глаз и приходит в неистовый восторг от того, как тот тяжело сглатывает, когда он ведет кончиком языка по крюку. Пират более, чем уверен, что все еще не ощущает касаний, но все в нем болтается и дрожит, пока Питер Пэн облизывает металл его протеза. Капитан Крюк не шевелится, чтобы не ранить его острым концом, хотя что-то внутри так отчаянно хочет увидеть цвет его крови. Рука зажимает его рот, и силы в ней гораздо больше, чем на вид, потому что Крюк успевает только царапнуть запястье, прежде чем пальцы проскользнут в его грудь. Собственное сердце теперь бьется прямо перед глазами. И это похоже на дьявольски коварный план. Ведь так Джонс не сможет противиться воле, и он так ненавидит демона внутри этого тела, что сердце темнеет, находясь в чужих руках. — Ты думаешь, что-то изменилось? — Пэн широко улыбается, поглаживая его пальцами. — Сейчас или минуту назад? Он широко улыбается и отвечает сам. — Нет. Губы касаются багрово-красного пульсирующего комка, а потом язык демона, что, чудится, вот-вот раздвоится, обегает места, где были пальцы. Джонс не может понять, прекрасно это или жутко. Он молчит потому, что хочет? Или потому, что ему так приказывают? Стекает влажный след от ядовитой слюны. И так горячо. С пронзающей болью сердце вталкивается в его грудь обратно, а чужой рот врезается в его. Такие мягкие губы, такой сладкий язык. Вот только целует совсем не по-детски. Крюк отвечает ему со всей мочи. Сложнее всего оказывается отпустить, пока Питер поднимается. Медленно стягивает свои брюки, отбрасывает в сторону и останавливается ненадолго, упирая руку в бок, чтобы оценить реакцию Джонса на свою обнаженность. А увидя, какое впечатление производит, хохочет и запрыгивает наверх. Расстояние между кожей одного и другого теперь еще меньше, и Крюк задерживает его сидящим на себе, ничего не делая, просто наслаждаясь пульсом меж их телами. — Что ты хочешь, капитан Джонс, м? — Пэн усмехается и щурится, поглаживая себя по груди и животу. — К-и-л-л-и-а-н? — Тебя. — М-м-м, мне нравится, когда ты говоришь то, что я хочу услышать. Крюк облизывает губы, пока Питер залезает выше. Останавливается и смотрит ему в глаза, словно прося разрешения. Но Пэн не просит разрешения. Скорее, предупреждает, что будет делать. А потом забирается ему почти на лицо, упираясь кулаками в траву за его головой. Джонс гладит рукой худые бедра и зад, и живот, и все, пока демон не хватает его за волосы и не тянет его к своему члену. Головка упирается в губы, Крюк поднимает взгляд, прежде чем разнять их, впуская ее в рот, и Питер томно дрожит, всматриваясь в его зрачки. Прозрачный вкус от его тела туманит разум и ничуть не хуже рома, своей песней сводящего с ума. Ягодицы упираются в его грудь, и Пэн откидывается назад. Его глаза наконец закрыты, а лицо блаженно расслаблено. Ах, ему очень, очень нравится. Крюк приподнимается, чтобы не подавиться, и облизывает его. Левый локоть затек, а, упираясь правым, он не может помогать себе рукой, поэтому член выскальзывает из его рта и шлепает по щеке, что Питера очень веселит. Тот наклоняется, вновь вплетает пальцы в его волосы и тихо смеется, наблюдая за ним. Почти нехотя он спускается, и потом его рука опять на груди, но уже не затем, чтобы вытащить сердце. Джонс задерживает дыхание, Пэн внизу, грубо стаскивает его брюки до колен. Скалится, как шакал, видя его эрекцию, и его рот близко; пират не сдерживает свои мысли, плавающие вокруг языка, который может ловко пощекотать уздечку; губ, которые тесно обхватят, принимая в себя; стенок горла, которые могут плотно сжаться вокруг. Он помнит. Питер смеется над его мыслями и сплевывает на руку, прежде чем подрочить ему. — Я бы мог придумать масло или что-то такое, — вслух размышляет он, — но тебе же нравится мысль о том, что ты можешь причинить мне боль? — О, да, душенька. — Я позволю тебе так думать. Пэн опускается на него, запрокидывая голову и покусывая нижнюю губу. Словно понимая, что может поранить ее, отпускает и приоткрывает рот. А вдруг Крюк действительно может причинить ему боль? Может, здесь игра не только то, во что играет демон, но и все остальное? — Внутри меня хорошо, да? — рука Питера возвращается к его лицу, гладя по щеке. — Быть юным. Каждый раз, как первый. Тебе нравится? — Нравится. — Что? — Нравится. — Ох. Пэн хочет сказать что-то еще, но ощущения сбивают, и он молчит. Катается на нем и его члене, как на какой-нибудь карусели, а его острые коленки пребольно упираются в бока, напоминая о том, что он есть. Всегда хорошенький. Джонс приподнимается, помогая ему, и тот мычит с энтузиазмом, а его язык так славно торчит из уголка рта, закушенный зубами. Он уже не говорит с ним, но Крюк все равно не закрывает глаза, рассматривая его. Редко молчащего. Редко такого уязвимого. Наверное, он мог бы прямо сейчас насадить его на свой крюк, вырвать у него сердце, тень, душу, все, что там есть в этой коробочке. Прямо сейчас, трахая его и не давая прислушиваться к своим мыслям. Питер прижимает его целую руку к своей груди обеими ладонями. Пират не знает: потому ли что и в самом деле слышит его размышления, но не сомневается в себе и позволяет быть так близко, или просто хочет, чтобы тот потрогал его соски. Но раньше, чем он опомнится, Пэн вытягивает ноги, становясь на корточки, и откидывается назад, упираясь руками в его колени. Это полностью совершенно откровенно непристойно. Видеть, как оказываешься в нем, как его светлая кожа обхватывает твою. Чувствовать эти мышцы, напрягающиеся и расслабляющиеся в их движениях. Дотрагиваться до такого безоружного члена, твердого и гладкого. Сходить с ума от того, насколько это все захватывает. И эти замечательные лодыжки. Какие же замечательные лодыжки. Питер ускоряется, пыхтит, издает какие-то безумные звуки, а потом резко сводит ноги и всхлипывает: «Ки-ки-ки-киллиан». Его живот дергается, плоская грудь ходит безумно все эти секунды, а лучшее, что приходит Крюку в голову, — как-нибудь спросить, а оргазм тоже всегда ощущается как первый или нет. Пэн стучит его по бедру, чтобы он не двигался и не пытался закончить сам, и наслаждается отступающей волной, все так же зажмурившись. Он сидит не шевелясь некоторое время, но все равно кажется, что слезает слишком быстро, и Джонс даже разочарован первые мгновения до тех пор, пока пальцы, собрав семя с его живота, не стискивают скользко его все еще стоящий член, продолжая начатое. Голова демона лениво лежит на его бедре, он наблюдает за своей рукой и наверняка находит все чертовски забавным, потому что улыбка у него очень довольная. — Ты хочешь кончить, капитан? — со смешком интересуется он. — Хочу, мать твою. — Ты бы мог кончить в меня, — запоздало предлагает тот. — Надо было попросить. Я бы потерпел. М-м… или нет. Терпение это та штука, которая приходит с возрастом. А мне нужно все и сразу. Питер Пэн говорит что-то еще, и Крюк делает вид, что слушает его, хотя это глупо; наверное, у него на лице написано, что его гораздо больше занимают не слова демона, а его рука. Такие сильные, такие уверенные движения. Джонс не дышит и так напрягается, что слышно, как кровь стучит в ушах. Его финиш скручивает его, и он ерзает от полученного удовольствия на месте, поднимая бедра навстречу. И он мог бы сказать, что это восхитительно, но это, черт побери, просто безумие. От вида того, как приоткрывается рот, и розовый влажный язык демона ловит последние брызги его спермы, катающиеся на нем жемчужинами, его оглушает, и Крюк не слышит смешной звук, которые вылетает из него. Что-то вроде: «ох-ох-ох». Он ложится назад и пялится в небо, будто первый раз его видит.

***

Пэн сталкивает его с себя и раскидывает руки и ноги в стороны. Его белое тело все еще дрожит от ощущений, но на лице уже все та же сумасшедшая улыбка. — Ты отлично трахаешься, — оповещает он Крюка, переворачиваясь на бок. — А тебе мамка по губам не надает за такие слова? — хмыкает тот, натягивая приспущенные брюки. — У меня нет мамки, это скучно, — он изгибается, дает еще раз изучить себя. — А тебе обязательно прям все превращать в цирк-шапито. Джонс садится на койке и смотрит на свою бутылку. Внутри еще есть немного, но он и без этого чувствует свою жажду вполне удовлетворенной. — Однажды ты уйдешь, — задумчиво бормочет Питер Пэн, и впервые на памяти Крюка он даже не подразумевает улыбку, разговаривая. И вообще говорит серьезно. — Надеюсь, что да. — Ты будешь скучать по мне. — Не льсти себе. — Эй, — тот пинает его ступней в плечо. — Я твой лучший трах. — Нет. — Да. — Хорошо, да. — Вот, — демон улыбается, довольный победе, — но скучать ты будешь не по этому. Не только по этому. — А по чему же? — По мне, конечно. Он садится и обнимает Джонса за шею, целуя в ухо. — По тому, кем ты был. Кем бы мог быть. Кем ты себе не дал стать. Крюк не отвечает ему, смотря в стену. Демона язык нашептывает ему на ночь слова, нашептывает утром. Он не знает, что из всего этого правда. — То, что ты хочешь, — мурчит голос в его затылок, — то и правда. Такие правила. Здорово? Конечно, здорово.

***

Утром в голове шумит, как после похмелья, пальцы руки еле сжимаются, словно он их отлежал. Может, и отлежал. Крюк проснулся на животе в своей палатке, так крепко закопавшись лицом в сложенную рубашку, служащую подушкой, что чудом не задохнулся. Воспоминания о том, как он пьяно брел сюда, кивал Принцу, принимающему караул, кажутся выдуманными. Все они ходят вокруг, негодуют, потому что за ночь успело что-то случиться. Конечно, Питер Пэн жульничал, он всегда жульничает. «Я не жульничаю, я немного изменяю правила», — напоминает его голос внутри головы. — Я знаю, то ты что-то задумал, и я помешаю тебе, — говорит Джонс кусту, и тот смеется, раскачиваемый ветром. — Но это… я действительно скучал по тебе. И прошлая ночь… Это все не отменяет того, что Свон отшлепает тебе задницу, как нашкодившему сорванцу, понял? Порыв ветра целует его в щеку и ерошит волосы на прощание. И им вновь предстоит путь.