Не сезон

«Следовало бы сложить два и два» думает Светлаков. И «просто я предпочитал не замечать». И «я дурак». Гораздо легче собраться и решить уже имеющуюся проблему, чем предотвратить ее. Светлый знает, что так не правильно, но это в его характере: знать и не замечать. Это вообще не только его проблема, это скорее народный бич. Живет он по принципу «пока петух в голову не клюнет» и надеется вечно, что не клюнет, пронесет. А тут, вдруг, не вышло. Не пронесло. Клюнул. Кольнул. Словами этими не нужными никому, глазами щенячьими голубыми до безумства, щетиной не бритой, щеками, будто всегда надутыми, да губами пухлыми. - Ах ж ты, мальчишка еврейский, - шепчет на грани слышимости в самые губы Светлый, - ни себе же ни людям. И касается своими сухими его влажных и мягких. Прижимается со всей силы на пару секунд и отлетает, сам будто до крайности удивленный, что он делает и где. «Вот именно: где?» мелькает на секунду, пока он не встречается с взглядом горящим, сумасшедшим, чужим, не знакомым вовсе, никогда невиданным взглядом. Хотя как такое, вообще, быть может, казалось бы: знакомы уже сколько, в ситуациях каких только не были, что только не балагурили вместе и спьяну, и стрезву. А вот, припекло. Тут бы все исправить, назад повернуть, своротить. Но как же своротишь, когда на тебя гора надвигается, прижимает к стене все ближе и ближе, и вот, кажется, скоро воздух последний из легких выжмет. Только не пошевелится совсем, и не хочется вовсе, потому что тепло чужое волнами хлещет, и, кажется, растворяешься в нем. На ощущениях жить начинаешь. Вот губы, чужие горячие к виску прикасаются, дыхание опаляет. Руки огромные, загребущие на поясницу ложатся, к себе притягивают. И все будто бы не здесь происходит, будто бы пьяный он сильно, и силы на ногах стоять вот-вот кончатся. Он ощущает прикосновение к губам, а сам стоит, как соляной столб. Тепло улавливает и впитывает, затягивает. Чтобы потом греться об него, зарываясь. И только когда руки его в чужие, родные лохмы забираются, он отвечать начинает. А руки чужие, родные под рубашку забираются, кожу обжигая. Под пальцами простынь оказывается. В квартире темно и пусто. Дыхание сбившееся, перед глазами еще другие глаза видятся, под пальцами волосы ощущаются, а на губах дыхание чужое улавливается. Как же тут курить бросишь, когда руки после сна подрагивают, и вновь уснуть отчего-то страшно, потому что вдруг вновь там непрошеные гости окажутся, вновь такими невозможными будут, вновь такими родными, вновь. Светлаков закуривает, перехватывая жесткими губами фильтр сигареты, сминая его. Чиркает зажигалкой, затягиваясь.