falling for your eyes

Помещение, полное людей, пробивает громкой музыкой насквозь, отдаваясь битами даже на улице, в тёмных сумерках ночи. Яркие огоньки горят непонятно откуда, но танцующим телам явно всё равно, откуда они берутся. Люди трутся друг о друга и грязно вздыхают, пропитывая синтетическую яркую одежду потом насквозь. Хосоку хочется немного сбежать, даже не оборачиваясь, но вместо этого он действительно бесится и раздражается до невозможности, всматриваясь в трясущуюся толпу и пытаясь найти в ней Тэхёна, что притащил его сюда, а сам словно сквозь землю провалился, исчезнув в сгустке тел. Люди здесь откровенно неприятные и пьяные, но это удивлять не должно Хосока, потому что знал, на что идёт, даже когда закатывал глаза и напяливал на себя первые попавшиеся джинсы. Он ещё раз осматривает плотную толкучку, выглядя испуганным, потому что одному вообще как-то не очень, да и тошнит отчего-то. Хосок обречённо вздыхает, переминая свитер цвета мяты между вспотевшими ладонями, когда чувствует оглушающий шлепок по заднице, и тут же расходящиеся от него волны странного непонятного чувства, что пробирают насквозь, ментолом оседая в лёгких, и заставляя сердце забиться в безумном ритме. Люди вокруг него сжимают и хохочут, пока Хосок испуганно поворачивается на грубияна, что ударил его. Он видит перед собой в стельку пьяного парня со смольной шевелюрой и ахает, потому что тянет внутри незнакомо. Тот лишь изумлённо пялится на свою руку глазами-полумесяцами, затем медленно взор переводя на Хосока и хлопая ресницами глупо. Юнги думает, что мальчик этот, от которого по всему телу к грудной клетке пустило током, не подходит этому прогнившему месту от слова 'совсем'. Он разглядывает невинный испуганный взор и чуть приоткрытый рот, что не издаёт и звука. На том совсем милый безразмерный свитер и синие джинсы дырявые, что у Мина где-то в районе груди ведёт совсем больно, но приятно. Пьяный мозг, одурманенный алкоголем, совсем плохо реагирует на что-либо, поэтому Юнги не успевает сделать ровным счётом ничего, когда понимает, что мальчик исчезает. Чон пугается и пятится назад, понимая, что всё это зря и вообще, советы Тэхёна — чушь полная и к добру не приводят никогда. Поэтому разворачивается и убегает через густую толпу, протискиваясь сквозь потных людей и ловя недобрые взгляды на себе, но ощущает явно лишь один-единственный, что сквозь огромное помещение с точностью ловит его — взор Юнги, что шатает из стороны в сторону от алкоголя и, что только что оставил пожизненную метку своему соулмейту на заднице.

***

Мин думает, что он — мудак, нет, он точно это знает, потому что встретить своего соулмейта и упустить его сразу же, при этом успев напугать и позволить сбежать — просто огромная удача, он явно везунчик. Голова гудит утром от похмелья, и противный стыд накатывает в груди. Хочется снова закрыть глаза и не открывать ещё часов двенадцать, но кто-то настойчиво бьёт, явно ногой, во входную дверь его ободранной однушки. Поэтому встать просто приходится, прежде чем незваный гость не выбьет ему дверь. — Ты мудак, — заявляет ему Намджун честно, когда они сидят на драном диване и пьют противное тёплое пиво. — Да я без тебя знаю, — бурчит Мин, пальцами в волосы зарываясь и думая о том, что проведёт всю жизнь в горах; будет коз доить и помидоры выращивать, потому что такое недоразумение, как он, с людьми контактировать не должно. — Поверить не могу, что ты оставил пожизненную отметку своему соулмейту на заднице, — ржёт Ким, удивлённо пялясь в старый экран телевизора, что размером с коробку из-под обуви и стоит на шатающейся ободранной табуретке, — хотя нет, подожди, могу, — не перестаёт смеяться Намджун и получает в голову смятой банкой от пива. — Завались, — ненавистно кидает Юнги, устало потирая переносицу.

***

Мин Юнги полностью признаёт, что является ошибкой человечества и вообще, потерян для общества, но всё равно приходит в тот клуб на протяжении всей следующей недели, надеясь встретить своего соулмейта снова и, если не вымолить прощения, то хотя бы попытаться. Он в рот ни грамма не берёт и всё всматривается в грязную толпу, лелея надежду найти там своего чистого мальчика, испуганные глаза которого каждый день под опущенными веками Юнги проявляются с точностью до каждой морщинки. Мин практически ненавидит себя и периодически пинает стены своей квартиры с остервенением, потому что в его груди распускаются чёртовы цветы, а причины их появления нет на горизонте, и, возможно, уже и в радиусе ста километров. Хочется напиться или аскорбинок наглотаться, но Юнги себя по щекам бьёт и в зеркало заявляет, что нельзя вообще никак, потому что мальчик его испугался от одного только вида, а ведь они соулмейты. Он курит периодически, разглядывая широченное небо над головой и всё равно находя в нём глаза соулмейта своего, знает, что глупо до ужаса, но точно видит их там, в закатном солнце и лазурной синеве. Мин спать перестал практически, потому что ранее удобный холостяцкий матрас, что валяется посреди его глухой однушки, внезапно стал до нахмуренных бровей жёстким и холодным вообще. Желание чай зелёный пить ежедневно появилось, хотя раньше Юнги ненавидел его вообще и не понимал, как травяную смесь эту болотную пить можно. Затяжные мысли в голове объявляться стали, в основном, конечно, о парне том напуганном и милом, но иногда и о смысле бытия и прочей ерунде для поэтов. Откровенно удавиться хочется от тупых бесполезных мотивирующих речей из ящика, так что он, злобно пнув тот, выкидывает его из окна, после рассматривая, как старые детали и чёрная пластмасса разбивается об асфальт. Мин Юнги полностью признаёт, что является ошибкой человечества и вообще, потерян для общества, но всё ещё надеется встретить своего соулмейта в пропахшем потом клубе.

***

День не из лучших, потому что после глупой офисной работы, Мин всё равно прётся в чёртов клуб, даже будучи уверенным, что шансов один к миллиону, но упорно прётся, глаза под чёрную кепку спрятав и рот маской белой закрыв. На нём столетние потёртые джинсы, что когда-то синими были, но сейчас уже какие-то грязно-голубые, да толстовка чёрная, что мешком висит на бледном теле. Юнги садится привычно за столик в углу, глаза в надежде подняв, и выглядит как щенок, хозяевами оставленный, потому что в груди щемится то ли обидой, то ли нежностью безмерной. Он взглядом на сто тысяч раз толпу обводит, неустанно тонкими пальцами телефон потрёпанный под столом крутя и закусывая губы, будто стих сейчас перед классом всем у доски рассказывать будет. Мин уже и не надеется особо, когда на часах одиннадцать, потому что мальчики хорошие, такие, как его, по клубам в такое время не ходят, но чувствует в груди жжение знакомое и дёргается испуганно. В кончиках пальцев волнение током отдаётся, а сердце в груди заходится быстрее, чем когда-либо в жизни, и Юнги подрывается из-за стола, по сторонам головой мотая. Откровенно ничего и никого, но Мин настойчиво пробивается сквозь толпу, явно ощущая, как чувство в груди разрастается и прожигает насквозь лёгкие всё сильнее, норовя и остальные органы спалить до серого пепла. Юнги на улицу через чёрный ход вырывается и чуть ли не задыхается, на самом деле ощущая, что захлебнётся сейчас, потому что мальчик его стоит прямо под крыльцом в каком-то свитере кремовом укорочённом и джинсах голубых с высокой талией, мнётся неловко, но тоже голову поднимает резко, когда буквально ощущает присутствие Мина всем своим нутром взволнованным. Боязливо вглядывается в силуэт Юнги и чуть назад шагает, чем у старшего непонятный звук громкий изо рта вызывает. — Стой, — кричит Мин испуганно и бежит к тому, небольшое расстояние преодолевая, — постой, прошу тебя, не уходи, — умоляет он, напротив останавливаясь, но оставляет место, дабы не пугать Хосока. Тот дёргается всё равно и губу розовую закусывает. Волосы мягкие высветленные Юнги потрогать хочется до боли в мышцах, но он просто любуется Чоном на расстоянии двух метров, боясь и шаг сделать, будто парень зверёк лесной какой-то, олень или что-то такое. Хосок смотрит на того напряжённо, но и звука не издаёт, лишь шумно дыша и пальцами неровно подрезанный подол короткого свитера перебирая. — Я мудак, — выдыхает Юнги наконец, прямиком в глаза глубокие смотря и ощущая будто расслабление по телу от осознания того, что они настоящие, не выдуманные больным воображением Мина. Хосок щурится на него, а затем медленно кивает, соглашаясь с утверждением. Юнги на это смеётся, потому что мальчик милый действительно безумно просто и замечает на себе какой-то разочарованно восхищённый взгляд. — Могу я получить ещё один шанс? — с замиранием сердца интересуется он, следя за взглядом парня, что смотрит прямиком на губы его внимательно, а затем улыбается, поднимая взор. Улыбается так, что Юнги думается, будто он астму заработать может за тридцать секунд и несколько сердечных приступов заодно. Губы мальчика поистине красивые, будто в форме сердца; чуть закусанные ровными зубами и с прекрасной родинкой на верхней губе. Хосок отводит взор в сторону, задумываясь с хитрым видом, затем снова смотря на Мина с прищуром и кивает, показывая какие-то жесты тонкими кистями и изящными пальцами. До Юнги доходит не сразу, а точнее только через минуты две, когда парень возмущённо подушечками пальцев руки того касается, прожигая насквозь будто теплом и оставляя пять круглых отметин, цвета родимого пятна, вокруг запястья Мина. Он смотрит на Чона с глупой нежностью и наблюдает за движениями его рук, делая в голове заметку, что обязательно должен выучить язык жестов.

***

Может Хосок и глухонемой, но совсем не глупый и всё понимает, каждую эмоцию с точностью до правильности читает и задумчиво в губы старшего всматривается, когда тот объяснить что-то пытается. Он Юнги язык жестов учить помогает и молча клеит нежно-розовые обои на голые стены Мина, пока тот на работе. Хосок завтрак, обед и ужин с улыбкой готовит, ощущая тёплое дыхание Мина в плечо и руки его на талии. На кухне Юнги теперь пахнет вкусно всегда, и тот себя самым счастливым чувствует, когда младший его готовить вместе зовёт, заранее зная, что Мин спалит кухню скорее, чем лук нарежет нормально. Он каждому восходу и закату радуется безмолвно, но Юнги кажется, что безумно ярко и неимоверно громко, так сильно он чувствует его через себя. Волнами под кожей Хосок заботу электричеством проводит прямо к сердцу старшего и улыбается совсем добро и так сияюще, что Мину по щекам себя побить хочется, потому что не верится, будто это солнце во плоти его пара. Тот на балкон их старый, что выходит на дом противоположный, тащит Юнги и на пол того утягивает, голову к небу поднимая и улыбается солнечно, косяк из птиц весенних разглядывая и чувствуя морозец нежный от пальцев Юнги, что под свитер пробираются и обнимают так заботливо и чутко, что хочется жмуриться. Матрас Мина теперь не пустой совсем, а тёплый и самый на свете удобный, потому что Хосок спит под боком, со спины себя обнимать позволяя и пряча улыбку в подушке. — Я даже если все звёзды с неба соберу и солнце захвачу в придачу, они ярче тебя сиять всё равно не смогут, — заворожённо шепчет Юнги, пока они сидят на матрасе старом, держа в руках мягкое лицо Чона, что смотрит пронзительно и наготу свою не прикрывает. Их лунный свет через стёкла балкона ласкает и атмосферу тайны создаёт, когда Хосок качает головой снисходительно на слова старшего, затем тонкими пальцами 'глупый' показывает, а Мин смеётся счастливо, затем нежно целуя младшего в губы мягкие и жжение счастливое в груди чувствует. Они летом на балконе ночуют, дешёвую лапшу на вынос поедая и сонно встречая рассветы; целуются до онемения пальцев от нехватки кислорода и смеются, словно сумасшедшие, потому что в груди горячо и бьётся неимоверно быстро, пальчики на ногах заставляя поджиматься. Хосок отпечатком руки, цвета родимого пятна, перед старшим хвастает, свитер за подолы поднимая и смеясь солнечно, когда Юнги пристыжено взор опускает, потому что дурак, а Чон не злится на него даже. Люстру новую вместе выбирают, просматривая все до жути дорогие варианты с важным видом, затем с заговорщицким хихиканьем покупая чуть ли не самую дешёвую, в виде китайского светильника. Хосок стремянку держит сосредоточенно, пока Мин люстру новую вешает, делая их студию, странную и без китайского светильника, ещё страннее. Юнги с улыбкой младшему растения пересаживать помогает, которых с каждым днём в квартире всё больше становится. Он землю в горшки новые засыпает и руки смущённому Чону целует, когда семена новые побеги дают. Хосок коллажи в нежных оттенках на стены клеит и диван старый вычищает до прежнего цвета, что заставляет старшего неверяще обойти тот несколько раз. Он в одном свитере голубом на спине обнажённого Юнги спит и теплом своим в шею дышит, тонкими пальцами вычерчивая замысловатые рисунки на его плечах и лопатках, заставляя Мина жмурится от счастья, бесконтрольно поступающего волнами по всему телу.

***

В помещении стойкий запах ацетона стоит, не выветриваемый даже напрочь открытым балконом и свежим весенним ветром. Хосок на полу сидит в позе лотоса и держит руку старшего сосредоточенно. Он немного хмурится, кисточкой для лака розовым покрывая ногти старшего, чуть язык между зубов закусывая. Юнги за ним наблюдает с замиранием, разглядывая родные черты заново и любуясь снова. Позволяет делать с собой всё, что угодно, потому что напрочно принадлежит и отдаётся всей душой, с придыханием пересчитывая ресницы младшего. В воздухе витает аромат жареной картошки и лака, что смешивается странно, но не так плохо, как кажется, а Хосок потом кормит старшего, под предлогом того, что руки, с розовым лаком блестящим, у Юнги сушатся, хотя высохли уже давно на самом деле. Чон его в щёку целует и бережно по метке коричневой на запястье ведёт, электрическое напряжение пуская по венам старшего, затем губами к губам прислоняясь и целуя глубоко, так, чтобы нежностью сахарной в кончиках пальцев и пустотой в мыслях. — Я тебя никуда не отпущу никогда, — хрипит Юнги, лбом лоснящимся упираясь в лоб младшего. Хосок ему смеётся солнечно и носом тёплым в плечо тычется, дыханием горячим прожигая дыру насквозь. 'А я и не собираюсь никуда' — одними жестами, и Мин подаётся губами снова, улыбающегося младшего толкая на матрас.