Слишком жарко

На улице было слишком тихо. Горячий июльский ветер слегка покачивал зеленые ветви деревьев, но не создавал лишнего шума, разнося раскаленный солнцем воздух пустынными улицами. Слишком жарко. Слишком утомительно. Разомлевший от жары парень лежал на слегка влажном от собственного пота покрывале в своей комнате, предварительно наглухо закрыв окно тяжелыми темными шторами, наслаждаясь долгожданной уединенностью и свободой от уж слишком надоедливо-яркого солнечного света. Любимая музыка негромко играла в наушниках, успокаивая, и заставляя хотя бы ненадолго забыть об обжигающей тридцатипятиградусной жаре. Так ему хорошо. Так, Цукишима чувствовал себя спокойней. Кей не любил лето. Слишком жарко. Слишком ярко. До ужаса утомительно. И хотя комната скрыта от раскаленного солнца, сухой и до одури горячий воздух обжигал горло и ноздри, впитывался в кожу влажными солоноватыми каплями, сковывал движение невидимыми путами, не позволяя двигаться и заставляя лежать пластом на том же покрывале. Не открывая глаз, Цукишима лениво протянул руку и, вытянув из большой пачки сухую салфетку, в очередной раз протер раздражающе влажное от пота лицо. Его всегда бесила эта горячая пора. В комнате было темно и тихо, витал только еле слышный звук вентилятора, который ни черта не охлаждал, и приглушенной музыки из наушников. Цукки надеялся уснуть и проснуться только вечером, когда досаждающая жара спадет и он сможет выйти на улицу, чтоб подышать посвежевшим ночным воздухом. Но сон не шел. Слишком душно. Пребывая в полусонном состоянии, он не сразу заметил еле ощутимые, воздушные прикосновения к шее. И даже когда заметил, не пытался этому хоть как-нибудь помешать, считая, что это всего лишь вентилятор. Но прикосновения становились все более настойчивыми и ощутимыми, и теперь уже нетерпеливо забирались ладонями под прилипшую к коже футболку. Кей неохотно открыл глаза и скользнул взглядом по темной фигуре над собой. Он не мог ее не узнать.  — Цукки… Его голос шелестел, переливался, извивался… Он будто звучал прямо в его голове, проникал глубоко в сознание, заставлял поддаваться, подставляться, желать большего.  — Цукки… Шепот стал громче. Кей вновь закрыл глаза и замер. Холодные ладони касались распаленной кожи, принося приятную тяжесть и желанную прохладу. Цукишима дрожал. Он чувствовал, как эти самые руки освобождали его от мешающей одежды, как нежно оглаживали каждый кусочек тела, заставляя дрожать еще сильнее. Сильнее. Сухие, слегка потрескавшиеся от жары губы коснулись поджарого живота, а юркий язычок провел по еле заметной, светлой дорожке волос. Слипшиеся от влаги волосы разметались по подушке неопрятной волной, а кончики пальцев ног сжались от удовольствия. Жар стягивал плотными путами все тело не позволяя двигаться, а веки подрагивали от яркой вспышки наслаждения.  — Кей… Тихий властный голос приводил его в бешенство, доводил до полубезумного состояния, хотелось вцепиться крепкой хваткой в эти нежные руки и больше не отпускать. Хотелось прижать к себе, ощутить еще больше, еще сильнее, еще четче… Он до одури хотел почувствовать его запах, его язык, его губы на своей коже. Кей в прямом смысле сходил с ума. Дыхание сбилось, он раз за разом взволновано сглатывал, пытаясь устранить сухое, неприятное чувство в горле, пальцы крепко сжимали измятое покрывало, а голос предательски подводил, издавая слишком откровенные стоны. Цукишима поддавался, подставлялся под ласки, ему это нужно было сродни воздуху. Он чувствовал его горячее дыхание внизу живота, чувствовал обжигающие пальцы, по-собственнически сжимающие бедра и оставляющие следы. Кею было стыдно, но он не отталкивал, не убегал, ведь на самом деле хотел его прикосновений больше всего на свете. И Куроо это знал. И пользовался этим по полной. Блондин боялся открыть глаза. Он боялся, что это все иллюзия, игры его собственного разума, измученного долгой разлукой. Кей никогда не говорил Куроо, что он скучает. Но он скучал. Скучал так сильно, что ему было стыдно в этом признаться.  — Куроо… Куроо… — раз за разом он повторял его имя, звал его, пытался обхватить руками неуловимое тело, прижать к себе, ощутить родное тепло на собственном теле. Он хотел удостовериться, что это он, прощупать, огладить, пометить каждый сантиметр его кожи, привязать к себе навсегда. Ему слишком хорошо. Слишком горячо. Слишком одурманивающее. Страсть и наслаждение тугим узлом сворачивалось в районе паха, не позволяя думать ни о чем ином, как о настойчивом желании получить еще больше… еще больше этого чувства. Куроо знал тело Кея лучше, чем он сам. Цукишима метался в его руках от удовольствия, пытался притянуть еще ближе, еще теснее… Наслаждение пробирало током, остро пронизывало каждую клеточку и Кей не сдерживал голос… Внезапно, прикосновения исчезли, и Кея обдало легкой прохладой. Он открыл глаза и увидел перед собой темную, пустую комнату, немного подостывшую после заката. Вентилятор все так же тихо гудел прохладой, а включенный плеер валялся на полу возле кровати. Кей вяло провел по совершенно мокрым от пота волосам и съежился от неприятного чувства стянутости в трусах. Он обратно закрыл глаза и изо всех сил пытался не упустить остатки того чувства, которое овладевало им всего несколько секунд назад. Это был всего лишь сон. Яркий, желанный, реалистичный… но все же сон. Куроо, наверное, все еще в Токио, готовится к предстоящим играм, а он здесь, страдает от мокрых снов с его участием. Кей безумно скучал. Но он никогда в этом не признается.