Ураган

      Неужели это все началось тогда, в далеком детстве? Пальцы пробегаются по аккуратной ручке зонта, прокручивают, и раздается мерный стук уверенных шагов о деревянный хлипкий пол. Прозрачные капли лондонского дождя неуверенно скользят по гладкой поверхности темных, начищенных до напыщенного блеска туфель, после впитываясь в скрипящие щепки.       Тогда, когда совершались первые ошибки, первые шаги навстречу себе, миру и друг другу? Тогда, когда сгорел первый домик на дереве, первая книга была покалечена вырванными страницами и первый бумажный корабль обреченно затонул? Мужчина одергивает и без того безупречно сидящий на величественной фигуре костюм, проводит ладонью по волосам и после пихает её в карман строго выглаженных брюк в излюбленном жесте. Неограниченная гранитная власть в её человеческом обличии, завернутая в дорогие ткани, цепкий взгляд и ущемленное разумом сердце. Все, как и должно быть. Все, как они и привыкли. Предупреждая собственное тело, которое явно не собиралось идти дальше дверного проема, Майкрофт Холмс все же делает шаг в запылившуюся гостиную, держась за несчастный зонт, как за спасательный круг, только вот не столь заметно. Замирает, натягивая на лицо презрительно сладкую ухмылку. Здравствуй. Здравствуй, брат мой. Тень в кресле едва шевелится, окрашенная серостью небесного плача, что отбивал по окнам октябрьскую капель. Шум дождя шелестом бормочет имена обоих на разный манер, исчезая в канализации легким туманом. Бледность аристократа, а взгляд, взгляд бунтаря, который скитается по всему миру в одной лишь лодке, с единственным веслом и белесым парусом одиночества. Взгляд-протест, холодный, острый, как кухонный нож в серебре ночи, которым любовники вспарывают друг другу грудную клетку, чтобы вытащить изливающееся кровью сердце. – Зачем пришел? Шерлок даже не здоровается, выдавливает фразу сквозь зубы, цедит всемирным сарказмом и хищно склоняет голову. Майкрофт совершенно не удивлен: встречен, как обычно, холодно, молчанием вместо приветствия и горьким ядом, голубой кровью сочившимся из ледяных глаз. – Ты сам меня позвал, братец. Ухмылка растягивает обветренные губы еще шире, колко впиваясь в тактично-улыбчивое лицо, а в ответ лишь едкое выражение непонимания, страха и чего-то отчаянно смущенного, но мелькнувшего только на глубине расширенной радужки. Секунда, жалкий момент слабости. За окном вспышка молнии, которая впивается в нервные клетки и скользит по позвоночнику, а гостиная озаряется металлически ржавым цветом. Практически засохшая кровь на кончике шпаги, которой Гамлет убил Лаэрта. Брюнет качает головой, будто бы приводя собственные мысли в порядок, и горделиво приподнимает подбородок, казалось бы, выпрямляя и без того безупречную спину еще больше. – Не звал. Он лжет, прекрасно зная об этом. Лжет, скользит языком по трещине в самом уголке воспаленных губ, а руками ведет по обтянутым мягкой кожей подлокотникам кресла, впиваясь пальцами в приятную ткань. Ураган. Между ними поднимается гневная буря, гремит гром и гибнут сотни, тысячи людей, осыпаясь сизым пеплом с тлеющей сигареты. Ветер с востока пробегается по полу, поднимая вихрь из разбросанных бумаг, и ускользает на кухню, гремя пробирками. Самое время достать свою треуголку, мой маленький пират. Майкрофт хмыкает, галантно прислоняя сложенный зонт к обшарпанной стене, и мерно приближается к напряженно застывшей фигуре хладного существа, чьи скулы, кудри, широкие плечи и слишком узкие рубашки можно было бы внести в список запрещенного оружия против всего человечества. – Звал, Шерлок. Сообщение застало его во время совещания по делу Северной Кореи. Короткая фраза, инициалы в конце, явно сбитая манера речи, из-за чего порядок расположения слов в предложении походил больше на элегический дистих, нежели обычную просьбу. «Ко мне пожалуйста приходи. ШХ.» Шерлок всегда пропускает запятые, когда не хочет показаться сентиментальным, всегда переворачивает слова с ног на голову, возвращаясь к заученным наизусть шекспировским текстам. Шерлок всегда до жути неловок, когда приходится открывать рот, чтобы что-то попросить, даже если и делает это поспешно набранным текстом. Власть касается бесчувственного мрамора бледных щек, оглаживает большим пальцем, словно проверяя обоих на чувствительность и остатки самоконтроля, который занимает второе место в течение почти всей их жизни. Первое занимает тот, связь с которым заключена в четырех буквах, воплощающих короткое обращение. Брат. Он зовет его, когда ему страшно. Зовет, чаще всего, безмолвно, отчаянным рыком на ободранном горле или двенадцатью никотиновыми пластырями на выступающих ребрах. Младший поднимает взгляд, поджимает губы, и замыкание электрических импульсов пляшет по бесчувственной колкой радужке. Он замерз, мурашки рассыпаются под бархатисто-фиолетовыми рукавами рубашки, а внутри что-то клокочет. Животный ужас, что пахнет скорой расправой и догнивающей гибелью. Майкрофт осматривает лицо брата слишком внимательно, длительно и с расстановкой, каждую его царапину, морщинку и ссадину после недавней драки с преступником, чуть задерживается на темнеющих под глазами синяках и вновь налаживает зрительный контакт. Результат ему не нравится, что заметно по залегающей между бровями складке, а Шерлок лишь ослабленно прикрывает глаза, позволяя айсбергам скрыться за трепетом ресниц. Шумный выдох оседает густой пылью в глубине легких, на переплетенные капилляры и проникает в густую кровь. – Я… Местоимение обрывается со скрипом проезжающей мимо притихшего дома машины, вызывая жгучее желание разложиться на молекулы прямо здесь, в кресле, чтобы после быть ничем и одновременно всем. Вторая рука Власти оглаживает разваливающийся на куски, на глыбы мрамор по кудрявым волосам, убирая темные пряди, раздраженно спадающие на чистый белесый лоб. Продолжай, мальчик мой. Продолжай. – Я не хочу умирать. Лёд раскалывается под напором сорвавшегося с губ откровения, которое так внезапно снизошло сегодня, пару часов назад, под холодным дулом пистолета, твердо приставленного к виску. И смех, смех ненормального, что действительно мог нажать на курок в любой момент и от любого резкого движения, если дернуться в сторону. Мозговая активность словно по щелчку ухнулась в белый шум, позволяя инстинкту самосохранения впервые за долгое время вскинуть голову. Так смеялась Она. Bona mors.* Смерть всегда близко. Она шныряет под ногами, словно бездомная псина, поджидая нужный момент и подачку, чтобы пихнуть несущийся на полной скорости грузовик в сторону переполненного пассажирами автобуса. Она неизбежна, неукротима, и разум никогда не был в силах её остановить, замедлить или же укротить. Момент, щелчок, выстрел. И тебя нет. Античное существо, растеряв всю свою каменную хладность, дрожит, глухо втягивая носом воздух, а Власть, впервые не поднимая весы рациональности, сдается без боя на обрывистом шепоте. – Ох, Шерлок. Губы на выдохе касаются лба, церемонно и медлительно, словно отпечатывая собственный невесомый след на молочной коже. Ты здесь, ты живой, я рядом. Пальцы впиваются в подлокотники, тело напряженно колотит едва заметным ознобом, но поцелуй в висок, сначала с одной стороны, потом с другой, напоминает тихую молитву, возлетающую к небесам. Я всегда был рядом и всегда буду. Власть опускается на колени, освобождая пьедестал, и становится на один уровень с Человеком, бросившим вызов всему существующему порядку. Бросившему вызов обычному, «нормальному» человеку, бросившему вызов привычному ходу вещей и решившему, что время должно идти в ногу с ним, а не он в ногу со временем.       Неужели это все началось тогда, в далеком детстве? Пальцы болезненно соскальзывают на ссутулившиеся плечи, успокаивающе поглаживая, и после утягивают в тесные объятья. Бережно приготовленный некогда костюм мнется, когда грациозные руки мучительно сжимают на спине жесткую ткань, будто бы цепляясь за олицетворение родной крови, как цепляются за врача смертельно больные при оглашении диагноза.       Неужели это началось с первой долгой разлуки, первой перепалки и первой вместе раскрытой загадки? Спасаясь от мерзостных страхов, Шерлок податливо кладет свой подбородок на плечо мужчины, рассыпаясь светлой проседью ливня на отшлифованную лунную пыль, которая сизой глиной оседает на подошве прохожих. Разбит, повержен, жалок. Он не любит быть таким, не любит открывать самого себя нараспашку, предпочитая держать собственную душу под замком, и только Майкрофт мог использовать ключ. Лишь он имел право заглянуть туда, откуда живыми не возвращаются, поймать тогда, когда нужно, и подтолкнуть снова вперед, на утро вновь проявляя полнейшее равнодушие к душераздирающей игре на скрипке и здоровым, язвительным комментариям.       Неужели они связаны настолько крепко, что не разойтись, не убежать и не спрятаться от той нити, натянутой между ними с рождения? Болевая точка, точка, способная остановить жизнь другого по щелчку пальцев, если посмеет внезапно прерваться.

« У моего брата мозг ученого, или истинного философа, но он предпочел стать детективом. Что можно заключить о его сердце?» « Your loss would break my heart.»

*- хорошая смерть (лат.)