Lost in the heat of it all

Д.

Mandag. 9:12.

Платье узкое. Настолько узкое, что ребра ломаются под светло-розовой тканью. Далия смотрит на свое идеальное отражение, и ей хочется выблевать все свои внутренности, выблевать свою жизнь, свои чувства, клеймо, выжженное на ее спине. «Шлюха» огнем полыхает под платьем, подаренным отцом в качестве извинения, за то, что он не успел прилететь на Рождество домой. В извинение за то, что Далия танцевала на чьем-то столе, пьяная и полуголая, ловила восхищенные мужские взгляды, пока на ее спине злые женские языки выжигали «шлюха». Далия не отмоется от слухов. Никакое платье не изменит ее ошибок, не обернет время вспять. Далии остается только расправить плечи, гордо вскинуть голову и с деланным равнодушием принимать каждую сплетню, каждое ядовитое слово, брошенное в идеально прямую спину. Далия умеет казаться равнодушной, но не быть таковой. — Оно мало, — говорит Далия, однако платье не снимает, прокручивается у зеркала еще раз. Платье и в правду очень хорошее, какого-то нового французского дизайнера, из приятной ткани, светло-розовое, такое для девочек-девочек (отцу, наверное, кажется, что ей все еще 12 и ее любимый цвет — розовый). Далию слегка воротит от этого цвета. Отец, сидящий на краю ее кровати, увлечен больше телефоном, нежели дочерью. Она могла бы перерезать себе горло, а он бы даже бровью не повел. — Я обменяю, — Константин Хансон бросает на дочь трёхсекундный взгляд. Большего, Далии кажется, она не достойна. — Не надо, — Далия качает головой, в уме добавляя «я похудею, выблюю свой завтрак, обед, ужин, съем разноцветные таблетки». На ее идеальном лице легкая улыбка, она целует отца в гладко выбритую щеку. — Спасибо. Константин еще несколько секунд сидит на краю ее заправленной кровати, встает, смотрит на часы и говорит, что ему пора на работу. Далия стоит возле своей кровати, смотрит ему вслед, в который раз поражаясь такому равнодушию и безразличию к ней, его родной и единственной дочери. Сначала Далия думала, что это в ней какая-то проблема. Тогда ей было пять, и она не понимала, почему отец совсем ее не любит. В то время мать записала ее на всевозможные кружки. Далия пела, танцевала, рисовала, изучала языки, занималась математикой. В ней не было ни грамма таланта к танцам, она совершенно не чувствовала ритма, но гонимая желанием получить любовь отца она научилась танцевать лучше всех, чтобы папа, смотря на нее из зрительного зала, с гордостью говорил «это моя дочь, моя малышка Далия». Отец никогда не посещал ее выступлений, ни хвалил ее рисунки, не говорил, что она очень умная, когда в десять лет она свободно говорила на французском. Далия из кожи вон лезла, чтобы завоевать отцовскую любовь. К шестнадцати она устала, износилась, поломалась пополам. Мать, которая поддерживала Далию во всем, всегда утешала и вытирала слезы, собрала вещи сразу после ее дня рождения, скомкано объяснила, что встретила другого мужчину, что больше не любит ее отца, что хочет начать все с чистого листа. — А я, мама? Куда ты меня денешь? — спросила Далия, глотая слезы. Она чувствовала себя сломанной куклой, с которой больше не играют. Она чувствовала себя никому не нужной. — Отец хочет, чтобы ты осталась с ним, — мать пожала плечами. Ей, казалось, было совершенно все равно, что теперь будет с ее дочерью. Мать звонила ей раз в неделю, задавала дежурные вопросы. Недавно она родила сына, звонила такая счастливая, что Далии казалось, будто ее пропускают через мясорубку. Она слушала треп матери и думала, как можно вот так выбросить своего ребенка? Как можно забыть о своей дочери, которая нуждается в своей матери, в поддержке, в объятиях после дерьмового дня. Далия же она из плоти и крови, она же живая, с чувствами, с сердцем. Как мать не понимает? Отец уходит на работу, Далия снимает платье, забирается в кровать и открывает Фейсбук. Первая январская неделя, парни зовут на вечеринки, Далия читает их сообщения, раздумывая, на чью сходить и какой длины платье надеть. «Шлюха» кровоточит на ее спине, но Далии Хансон все равно. Слухи не сравнятся с той болью, что причинили ее родители своим безразличием.

Fredag. 21:35.

Далия ловит осуждающие взгляды первокурсниц, пока танцует с каким-то третьекурсником. Парень трогает ее за задницу и целует в шею. Далии плевать, она съела прикольную таблетку и выпила две бутылки вина в компании своей однокурсницы, черноволосой Торы, которая считает ее, Далию, едва ли не Богиней. Далии нравится, когда ее считают Богиней. Она чувствует себя важной и нужной. Вечеринка набирает обороты, ночь только начинается, в загородный дом прибывают люди. Некоторых Далия знает, некоторых — нет. Но ей все так же — плевать. Утром отец сказал, что на неделю уезжает по делам в Германию, кинул ей свою черную карточку с лимитом в пятьдесят тысяч крон и сказал, что если денег не хватит, то снимет лимит. Далия поблагодарила его, взяла карточку и вернулась в свою комнату. Она решила, что прогуляет школу (10% не посещения ее не волновали). В обед она спустила часть денег на безумно крутые туфли Маноло Бланик, дизайнерское платье и матовую помаду красного оттенка. А потом ее пригласили на загородную вечеринку. Кто отказывается от вечеринок? Далия скинула в сумку самое необходимое (белье, зубную щетку, презервативы, веселые таблетки для настроения) и вызвала такси. Далия откидывает голову, смотря, как на потолке играют цветные точки, как они пляшут под музыку. Руки третьекурсника скользят по ее телу, «шлюха» полыхает адским огнем на ее спине. И Далии плевать. Помада размазалась, Далия стирает ее с губ. На улице холодно — она в одном платье и высоких замшевых сапогах. Такие носит пол Америки, Кайли Дженнер в том числе. Далия ищет сигареты, она хочет курить и уехать домой. Таблетки начинают отпускать, хмель от вина выветривается с каждой секундой, что она стоит на улице, под порывами январского ветра. Далия не любит зиму. Далия любит океан, солнце и тепло. Далия разнежена богатой жизнью, она получает то, что хочет, она не умеет больше бороться, она сломана и оставлена всеми, кого мало-мальски любила. У нее нет больше подруг — девочки завидуют другим девочкам (Далия не завидует, наверное, потому, что у нее все есть), девочки распускают сплетни, девочки лицемерят. Далия хотела бы иметь кого-нибудь, кому можно было бы выплакаться в плечо, кого-нибудь, кто бы погладил по голове. Далия отчаянно хотела иметь кого-нибудь, кто бы любил ее. — Эй, — слышит Далия, но игнорирует. Она почти нашла сигареты. — Эй, тебе не холодно? Голос мужской и довольно приятный. Наверное, обращаются к ней, Далия поднимает голову и вопросительно вскидывает свою идеальную бровь. Какая ирония, думается ей, она вся идеальная снаружи, а внутри гнилая и пустая. — Ты мне? — спрашивает Далия. На самом деле, ей плевать, к ней обращаются или нет, но нянька, которая была у нее первые двенадцать лет жизни, приучила к вежливости, такту, научила «держать лицо», когда злые девочки плюются ядом. — Тут еще кто-то настолько отчаянный? — парень усмехается. Он высокий, с пшеничными волосами, с шарфом, болтающимся на шее, в болотно-зеленой парке. В руках у него незажжённая сигарета или косяк — издалека сразу так не поймешь. — Я не отчаянная, — Далия усмехается, рука находит пачку сигарет. Хотя, быть может, в какой-то степени она и отчаянная. Она закуривает. Руки слегка дрожат то ли от того, что замерзла, то ли начался отходняк. Далия слышит шаги, парень этот куда-то уходит, но возвращается очень быстро (Хансон боковым зрением видит — даром, что ли линзы такие дорогие отец купил, и еще какие-то процедуры по улучшению зрения оплатил). А потом на плечи Далии опускается чья-то теплая куртка. — Простынешь же, — говорит парень. И Далии хочется расплакаться, она затягивается сигаретой и испытывает такое жуткое желание уткнуться в чье-то плечо. Парень тоже закуривает, они стоят в молчании на крыльце. Небо красивое, думает Далия. За городом, без света неспящего Осло, видны мириады звезд. Остывшие планеты (или чем там являются звезды), блестят на черном небе, переливаются, как бриллиантовое колье Далии в черной бархатной коробочке. Звезды, думает она, похожи на нее. Красивые и бездушные. Далия тоже красивая, но совершенно пустая. — Спасибо, — запоздало говорит Далия, поворачиваясь к парню. Она тушит сигарету и протягивает ладонь. — Далия Хансон. — Эвен, — парень пожимает руку, на его губах открытая улыбка. У Далии сжимается сердце. Она хочет схватить этого незнакомца за плечи и рассказать ему обо всех тайнах, хранящихся в ее гнилой душе. Может быть, он смог бы ее полюбить. Из дома выходит тощий парень, в его руках бутылка пива, он широко улыбается, когда смотрит на Далию и Эвана. — Я искал тебя, — говорит парень. — Вышел покурить, — Эвен показывает сигарету. Далия смотрит на носки своих замшевых сапог. Отдала столько денег за них, а они ни капельки не греют, что за разочарование. Далия скидывает с плеч чужую куртку и всовывает ее Эвану. Ей от чего-то становится неловко. Ну и отходняк, да, уже начался. — Еще раз спасибо, — она растягивает губы в неестественной улыбке, пошатывается на месте (голова слегка идет кругом) и быстро возвращается в дом. Ей нужно найти свое пальто и Тору. Может она согласиться уехать вместе с ней. Тора могла бы стать неплохой подругой, думает Далия, пока ищет в ворохе одежды свое пальто. Руки дрожат сильнее, если в течение двадцати минут она не уедет из этого чертового дома, ее пустят по кругу третьекурсники и все удостоверятся, что она действительно шлюха. — Эй, ты в порядке? — кажется, это снова Эван. — Да, — Далия не поворачивается. Где ее чертово пальто? — Уверена? — Да, — Далия вздыхает, откидывает волосы со лба и поворачивается. Это действительно Эвен, рядом с ним тощий парнишка, Далия видела его в школе, но имени не знает. Далия чувствует раздражение, но передергивает плечами. Плевать, она дойдет до такси в платье. Главное — убраться от этой вечеринки как можно дальше. — Тебе нужна помощь? — Эвен облизывает губы, немного склоняет голову. — Не могу найти чертово пальто, — Далия честна. Она слишком устала для лжи. Ей хочется найти свое любимое пальто и уехать. Плевать уже даже на Тору. — Оно синее, но здесь столько одежды, что я состарюсь, прежде чем найду его, так что, да, еще две пары рук были бы как раз кстати. Эвен кивает, парнишка рядом пожимает плечами, и втроем они ищут ее пальто. Проходит пять минут, Далия видит рукав своего пальто, тянет за него, и куча вещей падает на Эвана. Парнишка рядом смеется, Далия хихикает. — Прости, чувак, — она качает головой, надевая свое теплое пальто. — Спасибо, что помогли, парни. — Без проблем, — Эвен пожимает плечами. — Есть покурить? — слышит Далия за своей спиной, ее затылок обдает чьим-то теплым дыханием. — Последнюю скурил, — говорит Эвен. Далия смотрит на свою открытую сумку, на торчащую пачку сигарет, которые ей совсем не хочется сейчас курить, она берет их, разворачивается и протягивает парню. — Забирай, — говорит она. Ей, в самом деле, совершенно не жалко, у нее дома еще три пачки валяется. Парень (Далия жалеет, что не встречала его раньше; он красивый) удивлённо вскидывает брови. — За-би-рай, — по слогам повторяет Далия. Ну, может, он слегка глуховат или глуповат, кто знает. — Чувак, серьезно, забери ты ее, — Далия пихает пачку сигарет ему в руки и раздраженно вздыхает. Он смотрит. Смотрит. Смотрит. И Далия, кажется, разлетается на атомы от одного его взгляда, обжигающего ее сетчатку глаз. Далия сглатывает неожиданно появившийся ком в горле, берет свою сумку, телефон извещает о прибытии такси. Январский ветер хлещет по щекам, пока она идет к машине. Ей кажется, что его взгляд отпечатался на ее коже.