Набросок

Йен нажимает пальцами на клавиши: «биполярное расстройство». Зрачки мечутся по строчкам, выхватывая обрывки фраз. Маниакально-депрессивный психоз. Смешанные состояния. Дистимия. Сильнодействующие препараты…psychosis circularis continua. Он сжимает кулаки так, что белеют костяшки. Сегодня они были в клинике. Там сказали, что он болен всем этим. Он болен этим. Господи, нет, пожалуйста… Йен хочет вырасти из этого тела, из этого больного мозга. Выйти наружу, как выходят из дома. Хочет просто снова принадлежать самому себе,, а не болезни. Она отбирает у него все и всех, работая под прикрытием. Йен хочет служить в армии. Хочет, чтоб на груди у него сияла серебряная звезда, чтобы Микки смотрел на него с любовью и гордостью, а Фиона говорила «Я всегда в тебя верила». Но болезнь шепчет: «нет». Она не хочет. Счастливые образы растворяются в мозгу, и зацепиться за них не удается. Чёртова биполярка вращает диск, и стрелка снова указывает на него. Йен послушно ложится на кровать, накрываясь одеялом с головой, закрываясь от всех. Его руки слишком тяжелы, чтоб поднять их, веки слишком налиты свинцом. Его тело прибито к кровати, одеяло укутывает, как кокон, и ни один солнечный луч ни коснётся его лица. Издалека всплывает лицо Микки, и размытый голос, ставший таким родным и привычным, повторяет, как мантру: «Я с тобой. Это пройдёт» Где-то глубоко-глубоко, под сотнями слоёв биполярного тумана Йен верит Микки. Но он слишком устал, чтобы сказать что-нибудь в ответ. Милкович улыбается ему, и туман становится прозрачнее. Стрелка вращается. Йен встаёт с кровати, руки и ноги наполняются болезненной лёгкостью, граничащей с головокружением. У постели — стопка коробочек с таблетками, и целый гарнизон оранжевых баночек. Галлагер смотрит на них, и вспоминает то, что недавно читал. И то, что слышал, миллион, кажется, веков назад от врача. Циклотимия. Ипохондрическая депрессия. Тахипсихия. Да. Вы все правы. Я болен. И это не лечится. На всю жизнь. В сорок лет я буду глотать таблетки, которые убьют мой желудок и мою печень быстрее, чем я додумаюсь сделать это сам. Таблетки. Препараты. Лекарства. Седативные, успокоительное, нормализующие поведение. Он будет полон ими, маленькие белые кругляши и капсулы будут всем, что составляет набросок, которого до сих пор все называют Йеном Галлагером. Они могут в любой момент посыпаться из глаз при ходьбе, из кончиков пальцев, когда отлетят ногти, еле держащиеся на руках от напора лекарств. Йен смотрит в зеркало и видит анорексичную фигуру. Рёбра выпирают через белую майку, волосы свалялись уродливым комом. Глаза запали глубоко в череп. Тёмные круги, выцветшие веснушки и побелевшие губы. Истерический хохот прорывается наружу, это хохочет болезнь, не он. Взгляд падает на фотографию, стоящую на тумбочке в дешевой пластмассовой рамке. Они с Микки сидят на крыльце у Фионы, у Микки в руках сигарета, их пальцы переплетены. Закат подсвечивает волосы Йена огнём, они улыбаются теми самыми откровенными и искренними улыбками, какими улыбаются дети, которых похвалили за красивый рисунок. Микки такой красивый. Йен чувствует, как истерика накатывает на него и захлёстывает. Микки, Микки, ему так подходит это имя! Он должен жить нормально, не должен каждое утро насильно запихивать в рот своего парня-биполярщика ещё горячий завтрак, заставляя глотать и запивать бесчисленные капсулы. Йену кажется это таким абсурдным, как если бы Мэрил Стрип сейчас ушла из кино ради работы официанткой в Фиониных «Пирогах». Он зовет Микки, чтобы спросить у него: «Зачем ты это делаешь?», чтоб заставить его уйти, чтобы обидеть, чтобы он ушел не вернулся. Но Микки залетает в комнату, и план рушится. Он в один прыжок оказывается возле Йена, и, несмотря на разницу в росте, каким-то чудом прижимает его голову к своей груди, успокаивает, баюкает, гладит по волосам, целует беспорядочные пряди, а рыжий всхлипывает и зарывается ему в ключицу, съеживается, прилипает. — Микки, зачем ты. Что ты, со мной… Зачем. Уйди. — речь бессвязная и неразборчивая. — Все хорошо. Я всегда рядом. Никуда я не уйду, как бы ты меня не прогонял. Йен. Сучонок ты этакий. Я ведь до чёртиков тебя люблю. И Йена простреливает этими словами насквозь, вышибает весь воздух, туман как будто рассеивается, и он просыпается. Смотрит на Милковича обескураженным взглядом, замечает тысячу мелочей — футболка у Микки с маленьким пятном от варенья, а чёлка зачесана на один бок, и пахнет он сладко-сладко. -Ты что, там вафли готовишь? -Да. Стрелка вращается, указывая в пустоту. Выстрел в молоко. Галлагер несмело улыбается, а биполярка в глубине его сознания забилась в угол — она вернётся, но сейчас Йен — это Йен. Ему дали немного времени. И он не будет его терять. -Быстро, Микки. Иди сюда. Милкович хлопает глазами и непонимающе дергает плечом. Галлагер тянет его за руку, толкает на незаправленную постель. Микки охает от неожиданности, а Йен торопится, лихорадочно проводит вдоль его тела холодными ладонями, целует глаза, щеки, скулы, понимая, что это скорее мило, чем возбуждающе. Но Микки хрипло смеётся и отвечает ему, хватаясь за отросшие рыжие волосы, увлекает в глубокий и мокрый поцелуй, пальцами другой руки пробегает по плечам, спине, на которой можно посчитать все позвонки — Йен совсем потерял аппетит. Они отрываются друг от друга, тяжело дыша, и желание поскорее очутиться внутри Микки отзывается тяжестью, тугим узлом в паху. Йен стягивает с него футболку, и глаза слепит от белизны кожи. Сладковато — ванильный запах вафель и запах табака, земли и марихуаны с примесью кофе окончательно сносит Йену крышу, и он одним движением избавляется от свободных пижамных штанов и трусов. Микки довольно сопит и вылизывает его шею, спускаясь ниже, каким-то образом оказываясь сверху, быстро, стараясь ничего не упустить, проводит дрожащими ладонями по всему телу Йена, целуя его прямо в солнечное сплетение, и Йен выгибается, выпуская стон. Пальцы Йена зарываются в чёрные волосы, толкая голову Милковича ниже, Микки стразу же охотно уступает. Йен чувствует тёплое дыхание на члене, и от предвкушения закатываются глаза. Брюнет осторожно прикасается языком к горячей коже, проводит по всей длине, от основания к головке, и Йен не выдерживает и толкается бедрами почти до горла Микки, он видит, как расширяются его глаза, но остановиться уже не может. Микки немного отстраняется, но тут же возвращается обратно, принимая член Йена в себя почти целиком, лаская языком, поглаживая, не протестуя. Йену невообразимо хорошо, но этого чертовски мало. — Мик… стой, иначе я сейчас кончу, — предупреждает Йен и тянет его вверх, переворачивая на живот, садится сверху на бедра Милковича и глупо, счастливо улыбается. Микки лежит под ним, подрагивая от нетерпения, и его задница такая охуительно идеальная. -То, что нужно, Микки. Йен наклоняется и проводит языком по шее, по лопаткам, вдоль позвоночника, ладонями накрывая предплечья рук брюнета, вцепившихся в прутья кровати. Галлагер оставляет ярко-багровый засос у правого бедра, вызывая протяжный стон Микки. Смочив палец правой руки слюной, Йен находит пульсирующее колечко мышц ануса Милковича, и, сделав несколько кругов у входа, проталкивает палец внутрь. — Ааааа… Галлагер видит, как на висках у его парня выступают капельки пота, а спина каменеет, и быстро, почти без подготовки добавляет второй палец, понимая, что Микки, наверное, неприятно, и быстро целует его в шею, кусает, зализывает боль, молча прося прощения, и получая его. — Йен, хватит. Я готов. Быстро! — выдыхает Микки, даже не делая попыток прикоснуться к своему горящему члену, с одним только желанием — чувствовать рыжего засранца внутри, так можно глубже. Йен быстро плюёт на ладонь, размазывает слюну по торчащему члену и без предупреждения резко входит на всю длину, прижимая свои бёдра к бёдрам Микки. Тот сдавленно хрипит и стонет куда-то в простынь, и Йен видит собравшиеся в уголках глаз слёзы. Блять. -Прости, прости, Мик, я сейчас, извини меня, — шепчет Йен ему в глаза, не зная толком, что он «сейчас», — можно? — Да. Только не торопись, пожалуйста, — срывающимся голосом разрешает Милкович. Не торопись! Йен так не может. Медленными движениями начинает двигаться внутри, и, слыша одобрительные рваные стоны брюнета, ускоряется, наполняя его, ещё сильнее растягивая, зажигая. Микки уже не стонет, стоны слились в один долгий протяжный звук, который так сладко слышать, и Галлагер потянулся к его члену, сжимает, проводит ладонью вверх и вниз, и Микки капитулирует сразу же, пачкая спермой простыни и ладонь Йена, зажмуриваясь до оранжевых искр. Йен движется в непонятном рваном темпе, каждым движением вбиваясь ещё глубже, на каждом выдохе выстанывая имя Микки, и феерично кончает, с дрожью в коленях, с трепыхающимся сердцем и онемевшими конечностями. Минуту спустя они лежат на мокрых простынях, Йен целует запястья Милковича, благодаря свою болезнь за этот отпуск. Микки, вопреки своей натуре, не убирает руку, просто лежит и смотрит на Йена, молча, в страхе нарушить интимность момента. — Мик. — Галлагер прижимается ближе. — скоро я снова пропаду. Я уже не человек, Мик, я набросок человека. Ты должен уйти. Я не хочу тебя рядом с собой. — и, в противоречие своим словам, обнимает брюнета ещё крепче, словно стараясь успеть. Он уже чувствует, как его болезнь расправляет плечи, поднимаясь из тёмного угла в глубине подсознания. — Я готов ко всему, что ты мне скажешь, ко всему, что ты будешь делать или не делать, — уверяет Микки, — Галлагер, если ты набросок, то и я тоже. А два наброска вместе — это почти картина. В глазах закипают слёзы, пальцы переплетаются теснее. Стрелка вращается…