Когда жизнь перестанет быть жизнью

      Меня зовут Морклаус Синглер. Странноватое имя для омеги, не находите? Брутальное слишком, что ли? Ага, так и есть, потому что родители хотели альфу, ну, или бету, на худой конец. А родился я.       Поначалу я был крупным ребенком, бойким и сильным, и все думали, что я - бета, так вроде и врачи сказали. Но потом я постепенно становился более щуплым, черты лица смягчились. Теперь я худощавый подросток с правильными чертами лица, гетерохромией (один глаз зеленый, другой голубой) и каштановыми волосами до плеч, как у большинства солистов моих любимых рок-групп.       Отец умер рано, мне еще пяти не было, а папа впал в депрессию и начал пить, благо, работу не потерял, уж не знаю каким чудом. Вот так я и лицезрел, как папа постепенно спивается, как дома почти постоянно какие-то компании. Вот из этих компаний папа и нашел себе новую пару. Противного альфу, хоть на вид он и не был совсем алкашом, тоже работал, ко мне не лез. До поры, до времени…       В тот день я вернулся из школы рано, живот скрутило, складывалось ощущение, что внутренности завязались в узел. Одноклассники косились на меня с самого утра, а перед третьим уроком мне стало совсем худо. Учитель, приятный омега средних лет, быстро подошел ко мне, помог собрать вещи и довел до гардероба. — Тебе уже есть шестнадцать? — спросил он, помогая мне накинуть куртку. — Да, — недоуменно ответил я. — А теперь постарайся как можно быстрее добежать до дома, хорошо? — сказал он, беспокойно наблюдая за тем, как меня скрючивает от боли. — Я постараюсь, спасибо, — сдавленно отозвался я и слегка улыбнулся. Тогда я еще не понимал смысла его действий, хотя, даже если бы я понял, произошедшее после все равно бы случилось.       Я за каких-то десять минут долетел до дома. Больно было ужасно, я шел, спотыкался, переходил на бег, когда отпускало хоть немного, в остальное время я быстро перебирал ногами, немного согнувшись и держась за живот.       На улице было немноголюдно, рабочий день все-таки, в основном папочки с колясками, да пожилые пары. Пару раз мне даже предлагали помощь, но я отказывался, говорил, что до дома уже недалеко.       Я еле открыл дверь, руки не хотели слушаться, и опустился на колени прямо в прихожей, боль стала скручивать все сильнее, и я не сразу заметил удушающе-неприятный запах, вперемешку с алкоголем. Когда он наконец дошел до моего сознания, я забыл на секунду о боли и широко раскрыл глаза. Передо мной стоял мой отчим и с какой-то хищной ухмылкой смотрел на согнувшегося пополам меня. — Ммм, — протянул он, подходя ближе. — Наша вишенка созрела.       Он подошел и сел передо мной на корточки, взяв за волосы, приподнял голову и заглянул мне в лицо, обдавая перегаром. — Плохо тебе? — усмехнулся он, продолжив тянуть меня вверх так, что я зажмурился от болезненных ощущений, но поднимался вслед за рукой. — Я могу помочь, сделать так, чтоб боль ушла, тебе понравится, обещаю, если, конечно ты будешь хорошей сучкой. — Что… Что ты собираешься делать? Отпусти! Ты пьян! — собрав последние силы, стремительно покидавшие мое бренное тело, я дернулся, но рука только сильнее сжала волосы, отчим нахмурился, а уголки его губ презрительно опустились вниз. — Шавка, — процедил он сквозь зубы и потащил меня, все за те же многострадальные волосы, в мою комнату. — ОТПУСТИ! — я сорвался на крик и стал безуспешно барахтаться, схватившись за его руку, чтобы хоть как-то ослабить боль.       Он не слушал, дотащив до кровати, он схватил мои запястья и рывком поднял на ноги. — Я же говорил, будь хорошей сучкой, — он смотрел мне прямо в глаза, — теперь я не сделаю тебе хорошо. Даже несмотря на то, что ты такой симпатичный омежка.       Швырнув меня на кровать, отчим навалился сверху и стал буквально рвать на мне одежду. На секунду я выпал из реальности: «Омега? Но… Я же бета… Получается… Течка? Нет, только не это!» Осознав все, я стал вырываться с тройным остервенением, но был быстро утихомирен ударом в лицо. Челюсть вспыхнула огнем, а на языке появился металлический привкус. «Кровь», — понял я и заскулил. Мне ничего не оставалось, как покорно ждать своей участи и терпеть, пока все не кончится.       Отчим быстро расправился с моими тряпками и уже приспустил штаны. Развернув меня на живот и прижав мою голову к кровати, он засунул палец мне в зад, вытащил, и я почувствовал, как между ног стало влажно. «Точно течка», — подумал я и закрыл глаза, беззвучно рыдая. Я ничего не смог бы сделать против альфы, тем более ослабленный течкой.       Тем временем отчим уже пристраивал ко входу свой член. Без подготовки он стал натягивать меня на себя. Мне кажется, я даже слышал как рвутся мышцы сфинктера. Больно было, хоть плачь, что я и делал. Слезы лились градом, от боли, от обиды, от отчаяния. Я плакал почти беззвучно, чтобы не доставлять пьяному отчиму удовольствия думать, что мне нравится то, что он делает. А ему явно нравилось, его дыхание стало сбивчивым и хриплым. Боль от порванного ануса, раскаленным прутом распространялась по хребту. Звук стал хлюпающим ,от крови, которой было вроде даже немного, а значит ранки маленькие, скорее просто трещины. Но легче мне от этого не было, потому что даже несмотря на течку, организм вырабатывал мало смазки, видимо от жуткой боли, которая с каждым толчком била по всему телу. Наличие крови способствовало лучшему скольжению члена этого урода в мой истерзанный зад. Я молился всем святым, чтобы это все как можно быстрее кончилось.       Вдруг из прихожей раздался голос папы.  — Эй, чего дверь открытой бросили, в пещере живем?       Но отчим и не думал останавливаться. Я услышал, как он усмехнулся и нарастил темп, сжав в кулаке мои волосы, и, все также прижимая голову к кровати, глухо застонал. Папа застыл на пороге моей комнаты, я, из-за своего положения, почти не мог его видеть, а отчим схватил руками мои бедра и стал вколачивать меня в кровать. — А твой сыночек оказался хорошей дыркой, — я чувствовал, что он улыбается, — и так пахнет сладко, я не сдержался. — Что? Он же бета, какого хрена тут происходит? — папа был в шоке, но даже не пытался остановить действо. — У бет не бывает течки, а у твоего сыночка она самая, и поэтому я его сейчас шпилю.       После таких слов мне захотелось исчезнуть, так мерзко они звучали, неприятной слизью заползая в уши. Я подумал, что папа хотя бы скажет ему перестать, видя это жуткое зрелище, но по-моему он даже не захотел заметить моих слез и окровавленных бедер. Он просто развернулся и, уходя, пробормотал: — Ясно… Омега значит.       И ушел.       Мой папа застал, как отчим меня насилует и ушел.       УШЕЛ!       Я не мог в это поверить.       Только потому, что я омега?!       Я не понимал, в какой момент моя жизнь пошла под откос.       Даже несмотря на то, что папа пил и завел себе нового мужа, мне жилось неплохо: одет, обут, накормлен, даже немного денег на карманные подкидывали. И в классе все было нормально, я не был изгоем. А тут сразу такое…       Мне было невыносимо плохо, от рыданий я уже кашлял и икал, но остановиться не мог. Меня разрывало изнутри и там же образовалось нечто, похожее на черную дыру, ощущение было такое, будто эта дыра хочет затянуть в себя все мои внутренности и меня целиком. Будто включился режим самоуничтожения. И в тот момент я хотел, чтобы так случилось. Физическая боль обжигала и смешивалась с тягучей душевной. Я сломался.