Он прочитает?

Стайлзу было двадцать пять, когда он впервые увидел Лидию после выпускного в школе. Он застыл около газетного киоска и не смог оторвать взгляда от нового октябрьского «Esquire», заголовок на обложке которого гласил: «Объявлен самый молодой лауреат Филдсовской премии». К заголовку прилагалась и портретная фотография, и с нее на Стайлза смотрела серьезная, уже такая взрослая, Лидия. Самый молодой лауреат Филдсовской премии. Стайлз выудил из кармана пять долларов, и его ладони нетерпеливо дрогнули, пока продавец доставал свежий номер «Esquire» из коробки. Получив желаемое, он на мгновение замер, всматриваясь в знакомое лицо. Если бы не заголовок, Стилински непременно подумал бы, что Лидия решила сделать карьеру модели. В конце концов, на снимке она выглядела просто отлично. К своему ужасу, он вдруг понял, что ничего не знает о ней. Лидия получила Филдсовскую премию, а ему становится известно об этом благодаря взгляду, случайно брошенному на прилавок с журналами. Что еще происходит в ее жизни? Вот сейчас он откроет эту статью… Наверняка, там какое-нибудь полноценное интервью, не иначе. (Хотя Стайлз был плохо знаком с редакционной политикой «Esquire», да и вообще предпочитал читать новости в интернете, а журналы не покупал с тех самых пор, как «Приключения Человека-Паука» перестали выходить, когда ему исполнилось десять). Что может быть внутри? Стайлз медленно зашагал по давно знакомой Арлингтон-стрит, чтобы добраться до Бостонского парка, где обычно проводил вечера, захватив ноутбук и стаканчик орехового кофе. Но сегодня в руках у него был только журнал, страницы которого обещали открыть пробежавшие незаметно семь лет из жизни Лидии. Семь лет. Они не виделись уже семь лет. Стайлз ненавидел ее. За то, что улетела, никого не поставив в известность, и они не успели даже попрощаться. Еще ночью они танцевали на выпускном, на ней было длинное изумрудное платье, которое очень удобно закрывало белые вансы. Лидия сменила свои каблуки на новенькие кеды сразу же после официальной части, и Стайлз, конечно, заметил, потому что у них была приличная разница в росте. Они закружились под какую-то старую песню Синатры, названия которой Стайлз, к своему стыду, то ли не знал, то ли не помнил. Зато он помнил, как Лидия прижалась к нему, и он попытался шепнуть ей кое-что очень важное, но она мягко сжала его ладонь и тихо попросила: «Давай просто потанцуем, Стайлз». И они просто танцевали, и Стайлз думал, что эта ночь — только начало, и все у них еще впереди. А сейчас можно и правда просто танцевать. А потом она просто улетела. Стайлз сидел на ступеньках ее дома, ошарашенный и ничего не понимающий. Миссис Мартин говорила что-то извиняющимся тоном. Что-то вроде «Лидия хочет начать с чистого листа. Забыть обо всем сверхъестественном и жить нормальной жизнью». Это, конечно, был ее выбор, и Стайлз в глубине души мог понять ее. Он только искренне не понимал, почему она обошлась так с ним, почему вычеркнула его из своей жизни… Разве между ними не происходило ничего особенного? Стилински добрался, наконец, до любимого парка. И хотя обычно он усаживался где-нибудь в восточной его части, с удовольствием отвлекаясь и рассматривая огромный мост, сегодня он опустился на газон почти рядом со входом. Облокотившись спиной о старый клен, сбрасывающий сегодня рыжие листья на землю, Стайлз зажмурился. Яркий, словно полыхающий пожар, лист упал на обложку журнала, закрывая лицо на фотографии. Рыжие листья и рыжие локоны. Стайлз ненавидел Лидию, но каждую осень скучал по ней. Бостон был особенно рыжим в октябре. Совсем как эта особенная девочка. Он, наконец, открыл «Esquire» и отыскал нужную страницу. Двадцатипятилетняя Лидия Мартин, профессор Принстонского университета, стала самым молодым лауреатом Филдсовской премии. Принстон? Это же так близко! Стайлз открыл гугл и убедился в своей правоте: между ними чуть больше двухсот пятидесяти миль. Он может сейчас сесть на машину, и уже через четыре с половиной часа они увидятся. Стайлз в волнении выдохнул. Он знал, что часов между ними гораздо больше. Ему было просто лень высчитывать, сколько часов в семи годах. Пусть считает Лидия. Из них двоих она — знаменитый математик. До этого самым молодым лауреатом являлся Жан-Пьер Серр, получивший премию в двадцать семь лет. «Конечно, очень познавательно, но сейчас вообще не важно, — подумал Стайлз, пробегая глазами общую информацию о Серре, математических конгрессах в разных странах и других выдающихся лауреатах. — Вот оно!» — у него перехватило дыхание, когда он перевернул страницу. Как и ожидалось, «Esquire» не подвел и взял у Лидии интервью. Стайлзу оно казалось огромным, потому что занимало целых четыре страницы. Стайлз начал читать, и ему вдруг показалось, будто между ними и не было этой пропасти в семь лет. Он пропускал вопросы журналиста и читал только ее ответы. Словно эти ответы предназначались ему одному. Да, мне всегда хотелось заниматься математикой. То есть, в школе я параллельно углубленно изучала биологию, химию и физику, но знала, что в итоге буду математиком. И когда мне пришел ответ из Принстона, я не раздумывая дала свое согласие. Знаете, я улетела в Принстон уже на следующее утро. У меня не было никаких задних мыслей или сожалений: я знала, что пора начинать новую жизнь. Значит, сожалений не было. Стайлз попытался представить, о чем думала Лидия на выпускном, когда они танцевали, и он, восторженный подросток Стилински, пытался вслух рассуждать об их будущем. О чем она думала, в то время как дома был собран чемодан, а на тумбочке лежал билет в один конец? Почему чертов журналист не спросил ее об этом? «Нет, мне не интересно про новые математические законы, которые ты открыла, — думал Стайлз, с отчаянием перелистывая журнал, — мне интересно, вспоминаешь ли ты обо мне, Лидия. Мне интересно, плакала ли ты, уезжая, думала ли о том, как мы живем без тебя… Мне интересно, что сейчас творится у тебя в душе, Лидия» Но журналисту это, видимо, интересно не было. По крайней мере, целая страница интервью ушла на разъяснение нового математического закона, который открыла Лидия. Стайлз сделал вид, будто все понял в этих заумных терминах, хотя единственное, что он помнил из математических законов, так это теорему Пифагора. Поэтому рассуждения о многомерных пространствах и отсылки к гипотезе Келлера, по сути, ничего нового ему не сообщили. Хотя в начале интервью было написано, что открытие Лидии способно перевернуть весь математический мир. Стайлз, если уж ему быть совсем честным, не понимал ровно ничего, но все-таки гордился. Стайлзу понравился вопрос о том, кто первый заметил «экстраординарные математические способности» Лидии, потому что первый заметил он. Хотя он знал, что она ответит «мама» или «родители». К чему, в конце концов, упоминать в таком крутом журнале о каком-то неизвестном парне, с которым ты не общалась уже семь лет? Мой друг. У Стайлза немного перехватило дыхание, когда его взгляд захватил эту строчку. Он перечитал еще раз, чтобы убедиться. Мой друг. Да нет, все верно. Он на секунду оторвался от интервью, хотя ему, конечно, было жутко интересно, что именно Лидия расскажет о нем. Может, просто перескажет тот эпизод, когда он заявил, что однажды она получит Нобелевскую премию? Или даже немного поговорит о нем? Стайлз не смог сдержать счастливой улыбки. Он ненавидел ее, но в такие моменты ненависть просто исчезала. Он собрался с мыслями и опустил глаза на страницу журнала. Мой друг. Джейк Харт. Мы познакомились на первом курсе в Принстоне, и сейчас он тоже занимается изучением многомерных пространств. На первом курсе мы вместе делали обычный доклад на эту тему, и тогда, конечно, не представляли, что так увлечемся. (смеется) Так вот, мы вдвоем сидели в библиотеке, и я… знаете, я довольно азартный человек. Если берусь за какую-то проблему, то люблю довести свои исследования до конца, мне интересна буквально каждая мелочь. И вот я… Стайлз медленно воспринимал написанное. Ее друг, Джейк Харт. Хм. Стайлз запрокинул голову назад и уставился наверх, где молочное небо скрывалось от него за рыжей листвой клена. Ему вдруг сделалось так неловко. Конечно, у нее есть новые друзья. Может быть, даже жених или муж… И, конечно, у нее есть друг. Не Стайлз Стилински. Джейк Харт. Умный математик (что уже само по себе плеоназм, подумал парень, потому что математики умные априори), обожающий многомерные пространства. Ну, естественно. Почему он вообще подумал, что речь в этом интервью зайдет о нем? Они не общаются, она ведь не позвонила ему первым делом с радостными криками о том, что получила Филдсовскую премию. Наверняка, она набрала номер этого Джейка, который уж точно понимал, о чем идет речь, и насколько важно открытие Лидии для математического мира. Стайлз не понимал. Но он понимал Лидию. Он ненавидел ее, и он оправдывал ее, будто бы перед самим собой. Ему было тошно, потому что где-то в Принстоне сейчас сидели Лидия и Джейк и, вероятно, отмечали выход ее интервью в классном журнале. Ветер заставил янтарные листья затрепетать, и сразу несколько из них сорвалось с ветки. Стайлз проследил за траекторией их довольно предсказуемого полета. Он подумал, может, ему стоит проявить немного спонтанности. Может, взять и выбросить этот журнал к черту и забыть, наконец, о Лидии? Но он продолжал читать. О ее детстве, о том, какой идеальной была ее GPA в школе, о безумно гордых за успехи дочери мистера и миссис Мартин, о планах на будущее: ничего, кроме математики (смеется). Стайлз провел указательным пальцем по этим семи простым буквам. Смеется. Хорошо, что Лидия теперь смеется. Она ведь еле улыбалась после Дома Эха. Сменила любимые юбки на удобные джинсы, избавилась от каблуков. За компанию ходила с ними в кино или на каток, участвовала в беседах, только если кто-то спрашивал ее напрямую, а в групповом чате в вотс-аппе печатала лишь предупреждения о том, что опоздает. Стайлз всегда пытался рассмешить ее, говорил глупости чаще, чем обычно, так и нарывался на ее саркастические комментарии, но Лидия почти не реагировала. А теперь она смеялась в каждом ответе. И хотя Стилински понимал, что это всего лишь ремарки журналиста, он все равно был уверен, что она смеялась. Может быть, начать с чистого листа и было для нее хорошей идеей. Она растеряла старых друзей, но ведь у нее появились новые. И этот Джейк… Может, он был тем, кто все-таки смог рассмешить ее. Стайлзу было странно думать об этом. Немного покалывало в груди, а горло сжимала терпкая обида. Но он продолжал читать. Время, по которому я особенно скучаю… Пожалуй, это старшая школа. Обычно люди не любят вспоминать этот период: экзамены, несостоявшиеся отношения, мечты, которые так и не воплотились. Стайлз усмехнулся. Она прямо точно описала его состояние. Четыре недобранных балла, разбитое сердце, дурацкие мечты, которым не суждено сбыться. Но мне действительно нравилась старшая школа. Конечно, не только из-за математики. (смеется) У меня были замечательные друзья. Стайлз пробежал глазами новый вопрос журналиста. Вопрос этот, наконец-то, был в тему. Вы говорите «были». Поддерживаете ли вы связь со своими школьными друзьями сейчас, или «жизнь с чистого листа» исключает общение с ними? Мы потеряли связь. Из-за тебя, подумал Стайлз, ты оборвала связь, Лидия. Но я уверена, это было к лучшему. Стайлз захлопнул журнал на этом моменте. Поднялся на ноги и, добравшись до ближайшей урны, немного поколебавшись, выбросил зря потраченные пять долларов. Журнал перелетел через край урны и упал на траву, раскрывшись на последней странице интервью. Стайлз вышел из парка и, забежав в любимую кофейню за ореховым латте, направился домой. Он поддевал носком ботинка рыжие листья и думал о рыжих локонах одной особенной девочки, которую давно пора было отпустить. А в парке около урны лежал раскрытый журнал, где любопытный прохожий мог прочитать последний ответ самого молодого лауреата Филдсовской премии. Да, есть один человек из прошлого, по которому я сильно скучаю. Мой друг. Хотя я бы скорее назвала его своей родственной душой. В десятом классе он был уверен, что я получу Нобелевскую премию. А еще он всегда пытался рассмешить меня. И я, наверное, смеялась впервые за долгое время, вспоминая его шутки. Он спасал меня, кажется, тысячу раз. Может, он прочитает это? Как вы думаете, он прочитает? (улыбается)