Однажды наступит лето

Сияние электрических звезд слепит Осаму, и полет распустившихся бинтов преследует его змеиными, почти сказочными перевивами. Время застывает вокруг их почти благородного танца. Начинает течь плавно, тягуче, и, к сожалению, теперь его хватает, чтобы дрожащее отражениями стекла и бетона вокруг море ночной Йокогамы оказалось слишком глубоким. До погружения в его бездну остается время, слишком много времени, чтобы прошлая жизнь задрожала в памяти, как воздух вокруг летящего с высоты тела. Осаму смежает веки, запрокидывает голову назад — память утяжеляет ее. Он видит, словно во сне, другое море, летнего, мятного-изумрудного цвета. Мелкие кучеряшки волн накатываются на небрежно скинутые сабо, и слышится смех, и плечу больно от резкого удара мяча. Осаму стукается пальцами ноги об охлаждающийся арбуз, покачивается, теряя равновесие, но сильная рука Одасаку заботливо поддерживает под талию. Вторая его рука ободряюще опускается на лопатку, снова и снова. От таких дружеских похлопываний лишь хуже, но улыбка взращивается из них, как когда-то работники отца растили урожай на полях, медленно, очень медленно. Осаму слизывает с губ то ли соль, то ли непрошеную слезу, распрямляется и уже широко улыбается. Почти беспечно, совершенно не вспоминая, кто он такой. Он вроде бы сейчас — часть лета вокруг, такого теплого, такого безмятежного лета. Только вот ему… не до конца уютно в жарких объятиях дорогого человека, как и под жаркими солнечными лучами, словно Осаму — Юки-онна из сказки. Но, правда, кто он? Может, мальчик Цушима Шуджи, персонаж своей самой первой истории. Одинокий и хрупкий ребенок, чей большой жутковатый дом полон сдержанно-мрачных слуг и старых, как сами эти стены, теней. И птичьих шорохов, проникающих через традиционно-тонкие стены из сада, и не сердечного, колкого, словно изморозь на окрестных полях, смеха брата. И еще более холодных увещеваний отца, всегда полных одних только угроз. Шуджи плачет и бежит прочь от надменности, консервативности, запаха старой рисовой бумаги, долга наследника уважаемой семьи Цушима. Осенний холод навсегда проникает под скудную одежду, под кимоно, не по погоде тонкое, в котором Шуджи бежит из дома, чтобы исчезнуть навсегда из старого особняка и из семейных книг. Бежит, чтобы узнать — что в самом деле кроет в себе жизнь. Ведь не только лишь почти каторжный труд на сырых полях, не только самодовольство от принадлежности к высшей нации, не лишь одни только страдания. Должно быть еще что-то, пока сокрытое, за что можно держаться. Но пока что в жизни страданий встречается гораздо больше, и большинство держится за них цепче, чем за короткие секунды счастья. Бывший мальчик Шуджи подмечает это, жалея, что его способность — отнюдь не чтение мыслей, а ведь было бы очень удобно. И не пришлось бы до всего доходить самому, трудиться, срывая завесу с поступков, вскрывая чужие души, как один из новых знакомых, господин Мори, вскрывает своим скальпелем трупы. И широко улыбается при этом. Прежний босс Портовой мафии был не таким, и его булькающие предсмертные всхрипы, такие жалкие, свистят в ушах вместе с крепчающим ветром. Зло меняется местами со злом, хрупкое добро замирает, прячется в самые дальние ниши, чтобы там сохранить себя. А в жизни нет почти ничего интересного, кроме людей. Вся красота природы, вся ее насыщенность и многогранность — это лишь декорации к действиям персонажей, ничего большего. Актеры истлеют в прах, а они будут ожидать новых, но немногие, право же, сыграют лучше Осаму! Снег идет в сердце, такой пушистый, и все доброе угасает спячкой под его толщей. Цветет сакура — слащаво и душно, и запах ее напоминает о грустном доме среди полей, но пить под ее сенью — удобная традиция. Глупые разговоры столь же душны, как ее раздражающий запах, но перебинтованная рука делает взмах, и Осаму распугивает по-пчелиному неспешно гудящую беседу полной фальшивой страсти тирадой о самоубийстве. О том, как это романтично, как это приятно. Невдалеке осуждающе щурится из-за бутылки вина Чуя. Акутагава, еще совсем юный, обмирает, и в его безучастном на первый взгляд лице темноватая тень Расемона становится все более и более различимой. Теперь уже господин Мори расщедривается на ленивые аплодисменты. Озаки Кое — разливает саке немного дрожащими пальцами, словно пытаясь прикрыться отросшей челкой. Осаму бы тоже хотел себе такую, на пол-лица, чтобы спрятаться от весны. От весны своей жизни, изобильной, ранней, но такой равнодушной к нему, холодному изнутри человеку. И будто бы жаль собственного холода, который может сгинуть под пришедшим теплом. Ведь тогда-то всем станет ясно — что на самом деле у Осаму внутри. Прикрываясь, удерживая холод, Осаму бинтует здоровый глаз, а с ним — половину лица, и шею, и руки, и лодыжки, и талию — почти корсетом. Бинты танцуют, послушно скрывая, насколько Осаму неполноценен. Он хочет прикрыться еще сильнее, но это уже почти невозможно. Брызги крови, как брызги вина, и всегда самодовольная улыбка жизнелюбивого Чуи кажется отвратительно-фальшивой, а несмелая, приветливая улыбка Анго — почему-то достойной доверия. Осаму издевается, раздавленный своей же оплошностью: он встретил актера лучше себя, а сколько еще таких? Он слаб, а те, кто дорог ему — слабее во много раз, ведь они подпускают близко его, несущего где-то внутри холод, который однажды пронизал мальчика Шудши. Его дар совсем не таков, как нужно. Его разрушающая, не способная защитить других жизнь — точно так же неполноценна, как давнишний побег Кое из мафии. Аплодисменты Мори издевательски хлопают возле ушей, медленные, как крылья больной птицы. Осаму насквозь фальшив, совершенно, полностью. Он насмехается над собой, отталкивая тепло. Всех, способных стать близкими. Они были слишком наивны, чтобы понять, он только лишь пытался сделать для них все, что мог: создать любой смысл в жизни, пусть даже то были соперничество, жажда его собственного признания либо мести. После потери Оды нельзя было винить его, но они все равно пытались. Но это тоже было теперь на руку. Он слаб и не может признаться даже в том, что боится мига, когда полная электрических звезд бездна кончится, чтобы сломать его своим дном навсегда. Осаму намеками просил их себя спасти, всех, кто был ему дорог. Устав, либо сочтя за шутку, они отступились. Он не ропщет, так и должно было быть. Пусть никто не жалеет о нем, но все равно городу, что вокруг, никогда не забыть строк, что писали его пули, что писали его мысли, что писали его руки, такие тонкие, такие слабые на вид. Он узнал о жизни все, но так ничего и не смог, а точка почти уже поставлена. Осаму улыбается и опять закрывает глаза. Но вместо смерти приходит боль — резкая, громкая, как близкий взрыв. Бинты впиваются в тело до хруста, вдавливаясь в старые шрамы. И Осаму зло встряхивается, бьется в них как муха в паутинке. Жизнь в буквальном смысле висит на нитке, это как всегда больно и как никогда ясно — кто-то снова держит ее в руках, может быть — не один. Это значит, просьба услышана. Это значит, можно не сомневаться, сегодня умирать не придется. Осаму раскачивается, сжимает зубы так, что раздается скрежет. Хочется ругаться и плакать, а он ничего не делает, передавая себя в чужую ответственность. Это почти расслабляет и почти пробуждает и горделивость, и радость. Он кому-то нужен, возможно, лишь только как эспер. А если — нет? Ему даже почти не интересно — кто тянет вверх. Все, кто на это способен, играют в его жизни свои, очень важные роли. Электрические звезды сливаются в тысячи теплых солнц. Боль обращается знойным жаром, течет по телу. Осаму снова закрывает глаза и думает о том, что не такая уж плохая, быть может, идея, собраться снова большой компанией возле мятного моря, но уже не жалея ни о чем, уже не смотря в себя, вместо того, чтобы правильно смотреть на других. Он посмотрит вскоре, снова посмотрит. Он кажется… хочет этого. И не настолько глуп, чтобы считать, что на людей можно смотреть с той стороны. Скорее всего, ему снова будет больно, очень больно. Скорее всего, другим рядом с ним тоже по-прежнему будет больно. А что, если они уже настолько сильны, что справятся? Эта надежда, совершенно неясная, опаляет жаром еще сильнее. Осаму знает, как нелегко держать человека на паутинке. И свои руки обдерешь до мяса. Но в нем снова нет жалости, лишь желание, чтобы кто-то, пока им невидимый, удержал нитку. Может быть, несуществующий давно мальчик Шуджи смог бы измениться, если бы кто-то вовремя вот так же с упрямой безжалостностью потянул его вверх за вывернутые руки и… заключил после в объятия, пусть и осуждающие, но от этого лишь более крепкие. Осаму все еще пока способен это узнать. Потому что дно все дальше и дальше. А пока продолжается игра, возможно, однажды наступит лето.