Три слова

      Молли стояла у окна, когда внезапно по его поверхности забарабанили первые крупные капли дождя. Хотя вряд ли можно говорить о внезапности, когда небо уже давно покрывали тяжёлые тёмные облака, и дождь пошёл вполне предсказуемо.       Однако Молли вздрогнула от неожиданности, а затем ещё раз, когда среди дробного стука капель о крышу она расслышала стук в дверь.       «Пришёл».       Внутри мгновенно потяжелело, а грудь сдавило тугим кольцом, стало трудно дышать. Молли закрыла глаза и резко вдохнула несколько раз подряд, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Стук, прекратившийся на несколько секунд, повторился ещё раз, и Молли почувствовала, как эти удары глухой болью отдаются в сердце.       Сделать несколько шагов и открыть дверь — простая задача, но больше всего на свете сейчас ей хотелось, чтобы человек по ту сторону порога ушёл. Скрылся в ночной темноте, откуда и появился.       Стук прекратился, словно бы его источник услышал её, и тогда Молли, не давая себе лишних секунд на раздумывания, рывком потянула дверь и распахнула.       Шум дождя заполнил комнату, а холодные капли ударили по лицу, но Молли продолжала смотреть на Шерлока Холмса, стоявшего у неё на пороге. Серые, иногда кажущиеся невозможно голубыми глаза сейчас были тёмными, и прочитать, что притаилось на их дне, не получалось. Впрочем, не получалось всегда, потому что лишь сам Шерлок знал, что он думал на самом деле.       Дождь продолжал лить нещадно, и капли стекали по тёмным кудрям, лбу, носу, губам (тем самым, с чётко очерченной верхней, о, Молли, зачем ты сейчас думаешь обо всём этом?), но Шерлок, казалось, не замечал. Он стоял прямо напротив, возвышаясь над ней, и глаза, мгновенно превратившиеся в центр целой вселенной, смотрели в душу, заставляя чувствовать себя выпотрошенной и обнажённой под холодными, злыми каплями непрекращающегося дождя.       Кажется, он даже пытался что-то сказать, но шум кричал прямо в уши, эхом барабанов отдавался в голове, и Молли могла лишь беспомощно смотреть на то, как её мир в очередной раз стремительно рушился.       «Я люблю тебя».       И сейчас эти бархатные, низкие, тягучие нотки должны прозвучать снова, складываясь в другие совершенно слова. От этого больно настолько, что она будто ещё раз проживала те бесконечные, замершие во времени секунды, сжимая в дрожащих руках телефон. Вновь и вновь, на вечном повторе, словно в сломанном дешёвом плеере запала кнопка «Play».       «Я. Люблю. Тебя».       Слёзы непрошено брызнули, непослушные, и Молли, злясь на себя, на Шерлока, мир и этот чёртов дождь, который не думал заканчиваться, вытерла их рукавом, зная, что он это заметит. Капли дробно стучали, наигрывая саундтрек к какой-то сопливой, жестокой мелодраме, в которую незаметно успела превратиться её жизнь. Шерлок по-прежнему говорил что-то, но музыка ливня заглушала все звуки, ничего не давая расслышать. Глупый, глупый, отвратительно снятый фильм.       Лишь спустя несколько секунд до Молли дошло, что шум дождя совершенно ни при чём, и тогда она быстро притянула Шерлока за руку, закрыла дверь, отделив разгулявшуюся уже стихию от них двоих. В тишине комнаты, нарушаемой лишь стуком капель, особенно отчётливо было слышно, как неестественным, каким-то искусственным шёпотом Шерлок пытался выговорить слова.       — Шерлок? — Молли небрежно, мельком, пробежавшей мимо сознания мыслью отметила, что, оказывается, способна даже говорить. Но сейчас это было абсолютно неважно, ведь Шерлок стоял в её комнате, и небольшая лужица натекла на деревянный пол с его чёрного, промокшего насквозь пиджака, пока Молли смотрела на губы, изогнутые и дрожащие так неуверенно. Неправильно. Совершенно не в духе Шерлока.       — Шерлок? — она повторила свой вопрос, подходя ближе. Босые ноги в носках мгновенно наступили в лужу, и Молли вздрогнула от внезапно охватившего её холода.       — Мол… ли, — голос тихий-тихий, и слова звучали вымученно и как-то жалко. Губы искривились, силясь высказать многое, но вместо этого из горла вырвался хрип, и Шерлок закашлялся, закрыв рот рукой. Покачал головой, взметнув мокрые кудри, в ответ на её робкие взволнованные вопросы. Достал телефон из кармана, принялся быстро-быстро выстукивать текст по его поверхности, избегая (или это ей только показалось?) встречаться с ней взглядом.       «Я не могу». Пауза. Изящные длинные пальцы замерли над экраном. Шерлок зажмурился, выдохнул судорожно, отчего внутри Молли мгновенно всё оборвалось, и продолжил печатать дальше. Такой хрупкий, словно стеклянный, страшно дотронуться, чтобы не сломать. Молли помнила, как прикасалась к этим рукам недавно, как проводила по уродливым, неправильным отметкам уколов, как говорила сквозь слёзы о том, что он (он!) умирает.       Сердце билось в груди сильно-сильно, и Молли, не выдержав, перевела взгляд обратно на экран.       «Я не могу говорить. Пропал голос. Это всё глупо, но я должен сказать». И снова пауза.       Шерлока била ощутимая дрожь, и сейчас Молли не была уверена, только от холода ли она. Шум за окном немного затих, и теперь Молли чётче слышала громкое, тяжёлое дыхание любимого человека, словно он только что пробежал несколько миль. От Шерлока пахло сыростью, землёй и чем-то совершенно невозможным, отчего кружилась голова.       «Я люблю тебя».       В серых глазах — боль, смешанная с беспомощностью и страхом, и Молли буквально почувствовала, как этот адский концентрированный реагент разъедает Шерлока изнутри. Защита сломалась, лопнув, словно хрупкое стекло под гнётом тяжелого груза, и Молли легко могла считывать всё то, что обычно пряталось в глубине самых любимых на свете глаз.       Ему больно.       Ему страшно.       Сильный. Один из самых сильных людей на земле, но даже он не может быть сильным постоянно. И те слова, что бескрылой птицей срывались с дрожащих губ и падали камнем, не достигая цели, служили этому факту подтверждением.       — Тише, Шерлок, — тихо, успокаивающе, словно самой не больно внутри, словно нет в горле колючего, раздирающего и её тоже комка, — это стресс, такое случается. Не говори ничего, голос позже вернется.       Шерлок вздрогнул, сглотнул, сделал попытку возразить беззвучно, но Молли обхватила его спину руками и прижалась щекой к мокрому пиджаку, чувствуя, как он охлаждает пылающие жарким огнём щёки.       — Тише, Шерлок. Джон мне уже всё рассказал.       То, как они думали, что в комнате Молли находится бомба.       И то, как тщательно Шерлок подбирал слова, чтобы её спасти.       То, с каким диким, непосильным трудом удалось вырвать с губ заветное:       «Я люблю тебя».       Как дрожали руки. Как эти же руки потом разбивали, ломали, крушили гроб с короткими тремя словами на крышке.       «Я люблю тебя».       Как тихо, хотя так отчаянно хотелось сорваться на крик, шептала в трубку… хотя это она знала без Джона.       «Я люблю тебя».       Три коротких, чертовски коротких слова, ярким всполохом выгравированные в сознании, красной нитью прошитые сквозь всю её жизнь.       И Молли обнимала Шерлока, чувствуя, как дрожит под пальцами родная спина. Чувствуя холод его волос, которыми он щекотал ее щёки. Чувствуя биение сердца, ради которого стоило пройти через всё это. Чувствуя себя в этот момент такой сильной, что, кажется, могла бы справиться со всем — и за себя, и за Шерлока.       И только бились в груди, высказанные, но по-прежнему рвущие грудь слова. Точнее, три слова.       Всего. Три. Слова.       Три слова, которые могли навсегда изменить её жизнь, если бы были произнесёнными искренне.

***

      И никто, кроме самого Шерлока Холмса не знал, были ли они такими на самом деле.