Tough Cookie

***

День распадается маревом размытых монохромно-серых красок и тупой безысходной тишины. Молчание давит тяжелыми неразрывными цепями, и Чихо не знает, как переломить эту холодную пугающую отстраненность, которая непомерно набухает и распространяется вокруг Чонгука все больше и больше. Он теряется от бесконечности этой болезненной разрушающей пустоты, путается в шагах и потерянных ориентирах, а ночью все становится только хуже. Чонгук не смыкает глаз. Он сидит в темном углу гостиной, подтянув колени к груди и прижавшись к ним щекой, всматривается в глубину спасительно сгущающихся по краям теней. Чонгук не видит в них абсолютно ничего. Они такие же чернильно-густые и пугающе беспросветные, немые и промерзло-ледяные, как и все, что он пытается рассмотреть в себе самом. Это тупик. А за стеной — абсолютное ничто и никакого спасения. Нигде. Чонгук себя даже не ощущает, он бродит туда-сюда неприкаянным угасающим угольком и не видит вовсе, что идти ему больше некуда: он оступается и падает, летит прямиком под самое дно своих полуночных кошмаров и не может проснуться. Потому что перед глазами у него разрозненные, осколочные картинки реальности, от которых больше не сбежать, а еще — почти бесцветное, черно-белое пепелище, выжигающее на сетчатке глаза не только чужую-родную смерть, но и свою собственную. И не видеть ее получается только тогда, когда глаза неожиданно накрывает непроглядной темно-багровой пеленой от тяжелых чиховых ладоней. Чихо боится того, что успевает в них заметить. Стеклянная пустота во взгляде Чонгука настолько бессмысленная и безмятежная — мертвая — что треснувшее полотно радужки не отражает ничего. Совсем ничего. Чонгук, замерший и будто застывший, не шевелится, не вздрагивает и даже не моргает: Чихо не чувствует ни единого движения чуть влажных мягких ресниц по коже, словно младший брат не замечает ни его присутствия, ни его осторожных испуганных прикосновений. Чонгук больше не плачет, не заходится истерикой и не сопротивляется, когда Чихо, судорожно выдохнув и зажмурив глаза, досчитывает до десяти и аккуратно скользит подушечками пальцев по острым линиям скул, очерчивает прохладную бледную кожу и подцепляет младшего за подбородок, заставляя запрокинуть голову назад. Чонгук безвольно прислоняется затылком к стене и так и остается поломанной искусственной марионеткой, смотрящей куда-то сквозь. Он даже в лице не меняется, только тени под глазами становятся гуще, а губы почти невидимо приоткрываются то ли в попытке что-то сказать, то ли хотя бы просто выдохнуть. Но что бы это ни было — Чихо это совсем не нравится. Старший подхватывает Чонгука под руки, рывком поднимая на ноги, и ощутимо встряхивает за плечи, стараясь выцепить из брата хоть сколько-нибудь живой осмысленности. — Чонгук, перестань. Слышишь? Посмотри на меня, — громко выговаривает Чихо, только голос — не строгий, а какой-то просящий, едва ли не дрожащий, на грани мольбы. Это убивает. Особенно, когда спустя несколько долгих, растянутых до вечности секунд, они до глупого одновременно сталкиваются друг с другом взглядами, замирают глаза в глаза, и Чихо оказывается совершенно не готов, что в один момент Чонгука долбанет под лопатками вспыхнувшей волной настоящего, одним ударом перевернувшей всю замершую на репите бездушность, которая почти ощутимо вырывается из хрупкого тела наружу. Прошивая диаметрально противоположным толчком из боли и неразобранных сплетенных комков горечи и его самого, и Чонгука заодно. Младший вздрагивает, дергается даже, чтобы сбросить с себя чужие руки, крепко сковавшие по предплечьям, по сторонам озирается, будто не понимает, где он, и отчего так противно, пребольно чешется за грудиной. Но потом как-то в раз сдувается — осознает — и с тихим хрипом выпускает из легких тяжелый, влажный воздух, который, кажется, на самом деле сочится капельками крови от разодранных, перебитых крошками внутренностей. Чонгука вымывает этим секундным приходом буквально подчистую. Он прячется за черной встрепанной челкой, молча позволяет Чихо увести себя в спальню и уложить в так и не заправленную постель. Закрывается — снова — поворачиваясь спиной, когда старший накрывает сверху легким теплым одеялом и проводит по волосам кончиками пальцев до самого затылка. Чихо сидит с ним до самого утра, хотя Чонгук засыпает почти сразу же, чувствуя, как неровными разрозненными пятнами участок за участком немеют сначала руки, потом лодыжки, шея и бедра — он теряет связь с окружающим теплом окончательно, когда сердце сдавливает свинцовой неподъемной тяжестью, а тело зависает в иллюзорной несуществующей невесомости, где время для него больше не движется.

***

Минхек приходит ближе к обеду, когда перепуганный, так и не заснувший Чихо вдруг понимает, что Чонгук больше не просыпается. Не вздрагивает от кошмаров, не кричит во сне и не зовет маму — просто спит, совершенно не реагируя на любую попытку его разбудить, и они оба совершенно точно не представляют, что с этим делать. Ли не решается заговорить про похороны до самого вечера, заставляя Чихо поесть и даже выпить, чтобы в себя пришел и, в конце концов, дал Чонгуку хоть сколько-нибудь времени пережить все, с чем тот абсолютно не готов справляться, хотя бы так — внутри себя. Но разговор приходится начать все равно. — Я все подготовил, — тихо выдает Минхек, когда молчание на кухне затягивается, а Чихо неосознанно снова тянется к стакану с едва ли достаточно разбавленным бакарди. — Спасибо, — заторможено кивает У, впрочем сразу вникая, о чем идет речь. Виски в этот же момент простреливает болезненной короткой пульсацией, и Чихо морщится, поочередно прикладывая к ним холодную бутылку, до сих пор отчаянно не понимая, почему все это вообще должно происходить с его маленьким Чонгуком. Не с кем-то другим, а именно с ним. Чем он заслужил такое. — Не за что, но я не об этом, — поднимаясь с высокого стула, отзывается Минхек и, сожалея, что ему приходится это говорить, продолжает. — Я не стану проводить похороны без Чонгука. — Хен… — Чихо поначалу даже не находится, что сказать. Он просто следит, как Ли нервно переставляет стаканы в мойку, отбирает у него бутылку и дергано закуривает в стороне, внимательно всматриваясь в отсвечивающее алым небо за окном. Понимает только, что это слишком тяжело — перенимать на себя такие решения, но у него нет другого выбора. — Я его не пущу. Нет. — Ты не имеешь на это права, — обреченно проговаривает Минхек, прекрасно зная, что это всего лишь бесполезные слова, они ничего не изменят, хоть сколько бы ни были правдой. — Не проси даже, хен, — медленно качает головой Чихо, неуверенным тихим шагом подходя ближе и утыкаясь лбом между минхековых лопаток. Ли не хочет его упрашивать. Он видит, насколько болезненно Чихо тянется к брату прямо сейчас, как тяжело ему даются любые слова, сказанные или нет — неважно, его мозг все равно буквально отключается, отказываясь работать и высасывая последние соки между просчетами всех возможных вариантов собственных поступков и страхами, что ничего уже не сможет помочь. Выхода нет. На самом деле. И сказанное в итоге всего лишь подтверждает, что чем дальше они заходят, тем глубже становится яма, в которой эти двое себя закопают. — Если он пойдет туда сейчас, то мне придется похоронить и его тоже. Прямо там, рядом. Ты же понимаешь, что я не могу, хен? — слишком жалобно спрашивает Чихо, будто просит и одобрения, и прощения одновременно. Минхек не может его судить. Он только разворачивается осторожно и, поглаживая Чихо по затылку, заставляет смотреть себе в глаза, решаясь на один-единственный вопрос, ответ на который скрывает в себе слишком многое, чтобы они способны были просто промолчать. — Даже если он тебя не простит? — Даже если он меня не простит.

***

Чонгук просыпается ближе к полуночи, когда Минхек почти собирается уходить. Медлит только, останавливается в дверях гостиной и возвращается обратно, третий или четвертый раз — он не запоминает, с неясным беспокойством наблюдая, как Чихо практически выворачивает наизнанку от волнения и боли, перемешанных с путанной, мутной совсем, и какой-то совершенно иррациональной тревогой. Чихо не может найти себе места, скуривая за все это время еще четверть новой пачки мальборо к уже имеющейся, выпотрошенной с момента прихода Ли. Он чувствует себя слишком переполненным и бесполезным со всей этой навалившейся действительностью, в которой слишком темно и страшно, а над головой зависла тяжелая необъятная тень, способная погрести под собой все, до чего сможет дотянуться. И Чихо впервые так трудно понять, откуда она появилась. Он мечется из угла в угол, вслушивается в эфемерные, будто бы им самим придуманные звуки из комнаты брата, но так их и не слышит. Все замирает, и Чихо почти готов закричать, чтобы разорвать эту проклятую тишину, точно так же, как его разрезает изнутри этим чересчур жестоким пониманием реальности: что-то происходит, а искрящее по периметру безмолвие — лишь вуаль, скрывающая пульсирующий болью центр. Минхек ему даже говорит что-то, Чихо не разбирает ни слова — в ушах звенит и вибрирует, он просто обводит глазами пространство, зацепляется за блестящий зрачок хена и откладывает едва затлевшую, но так и не подкуренную сигарету обратно на пачку. Ему кажется, что он вот-вот потеряется, но копившееся в теле напряжение так неожиданно резко сжимается где-то под грудью и разлетается разрывным снарядом по всем возможным сторонам, что это приводит в чувство словно по щелчку. Ровно в тот же момент, как они оба синхронно оборачиваются на глухой удар где-то в глубине квартиры. Ли срывается с места первым. Чихо не понимает, как старший успевает так быстро промчаться по комнатам и найти нужное направление. Себя он начинает ощущать только тогда, когда со стороны кухни доносится судорожно-испуганное «твою мать», а внутри все простреливает бешеной дозой адреналина, завязывающей по нитям вен пережженные узлы из панического страха, так тонко граничащего с ярким, почти живым желанием не видеть, что Чихо до абсурда не может даже зажмуриться, проскальзывая через проход кухонной арки. Глаза словно не закрываются, Чихо затыкает рот ладошкой и неосознанно давит пальцами нос, потому что в воздухе так густо и терпко пахнет чонгуковой кровью, что хочется задохнуться. Чонгук сидит на полу с поджатыми к бедрам лодыжками и распластанными по полу руками, каждая из которых почти на половину тонет в лужах из его собственной крови, толчками бьющейся сквозь рваную, неаккуратно вспоротую кожу. Его колотит нарастающей крупной дрожью, когда Минхек пытается подцепить тонкие запястья и сжать посильнее, одновременно стараясь дотянуться до махровых салфеток из подставки наверху и удержаться на сведенных напряжением коленях, предательски скользящих по теплому, залитому красным кафелю. Но кровь стреляет и льется только сильнее, брызгает на минхекову шею и лицо, и он орет, оставляя мокрый след от пощечины на сжатой челюсти Чихо, когда пытается содрать полотенце с ручки холодильника позади У. — Блять! Чихо, сука, хватит стоять! — голос Минхека, грубый и звонкий, врезается в сознание с той же ультразвуковой частотой, что и расходящийся жар от чужих пальцев на щеке: больно и очень-очень страшно. Но слышать и понимать он начинает так четко, что каждое следующее слово резонирует в ушах кристальным, чистым потоком, разделяющим любой услышанный звук на отдельные сходящиеся тугой ясностью молекулы. — Дай. Мне. Гребанные. Полотенца. И вызови, наконец, эту чертову скорую! В этот раз повторять дважды не приходится. Чихо нервно выбивает несколько ящиков с креплений, матерится на себя за то, что появляется тут так редко, что не знает ничего из того, что может здесь лежать, пока не находит нужную стопку чистых, еще пахнущих порошком полотенец. К телефону он не притрагивается. Только опускается на колени рядом с Ли, передает ему белые-пребелые салфетки и смотрит, как Чонгук дышит: громко, отрывисто и очень-очень быстро. Глаза у него мутные и почти безжизненные, но взгляд такой до одури осмысленный и почти счастливый, что Чихо кажется, будто братик едва ли не улыбается, когда ткань буквально моментально становится багровой от его крови, а Минхек не сдерживается и шипит сквозь зубы, перематывая и перетягивая поверх еще на один слой. — Нужна частная клиника, Минхек. Я не дам им забрать его, — напугано выговаривает Чихо, когда Ли слишком кричаще стреляет в него взглядом, а Чонгук начинает задыхаться. У трясется и черта с два считает, что он поступает правильно, но от этого не звучит менее уверенным, потому что какое бы смертельное дерьмо сейчас не затягивало их всех своей необъятной ширящейся воронкой, одно он знает стопроцентно точно: Чонгука он не отдаст. Никому. — Блядский род! Да чтоб тебя, — в десятый раз переругивается Минхек и оглядывается по сторонам. Телефона рядом не находится, только маленький покрытый кровью ножичек для чистки фруктов. Это взрывает Ли с утроенной силой. — Ахуеть. Думай, думай, думай. — Сейчас. Все будет хорошо, слышишь? Чонгук. Не отключайся, держись, — осторожно прижимая перемотанные чонгуковы руки к его груди, тихо говорит Минхек и пытается заставить Чонгука обратить на себя внимание, уже в другую сторону громко добавляя: — А ты, блять, иди сюда. Зажми ему руки и только попробуй отпустить! У меня в пальто телефон, я позвоню знакомому врачу и вызову его сюда, срочно. А вы — оба — не смейте сдаваться. Ясно? Я не собираюсь хоронить еще и вас. Минхек исчезает в темноте коридора почти сразу же. Чихо не замечает его ухода — он одной рукой сцепляет чужие вспоротые запястья, а второй приподнимает Чонгука за испачканный кровью подбородок и гладит по щекам, оставляя следы и вынуждая смотреть себе в глаза, не в силах остановить себя от бессмысленного потока несвязных слов. — Видишь меня? Чонгук, — пытаясь успокоить младшего, начинает Чихо. — Дыши, Чонгук. Пожалуйста. Все будет в порядке, я тебе обещаю. Я буду рядом. Ты только смотри на меня, хорошо? И дыши, мой маленький, просто дыши. Чонгук дышит. Ему больно, а из легких нестерпимо тянет гарью и задушенной, вымученной болью. Он дышит, но задыхается всем этим все равно. Чонгук дрожит, всхлипывает надрывно, надломлено совсем, впервые позволяя себе снова выпустить слезы наружу: он так хочет, чтобы они очистили его, смыли, в конце концов, это поганое ощущение непринадлежности самому себе и дали, хоть на секунду дали бы ему, наконец, почувствовать. Но все, что он в итоге ощущает, это безумное, неправильное понимание — боль счастью совсем не пропорциональна. За тот маленький момент почти идеального счастья, схлопнувшийся сладкий капкан из чиховых слов, оказывается виток за витком сплетённым вокруг тела коконом, в следующее мгновение сдавившим свои нити так, что Чонгука просто разрывает на мелкие части-осколки под каждой из них. С нанизанными на них шипами, миллиметр за миллиметром, это оказывается больнее, чем можно себе представить. Настолько, что Чонгук больше не может терпеть, не может сопротивляться, распадаясь под ноги той самой подгнивающей, истекающей кровью плотью, которую он больше не старается соединить. Какой в этом смысл, когда стоило почувствовать себя на одно мгновение счастливым, и вот оно: за какой-то далекий ночной призрак счастья Чонгук теперь платит вот так — болью и сходящейся в минусе жизнью. Потому что, видимо, все в этой его блядской жизни завязано на боли. Чонгук знает это. Но почему-то позволяет себе об этом забыть. Только вот больно становится все равно, да так, что Чонгук совсем перестает себя ощущать. Потому что боль эта — настолько непостижимо огромная, сильная, она топит его под собой, растекается и тяжелеет все это время все сильней и сильней, и Чонгуку кажется, что вот оно: всё — закончилось. Но стоит ему сегодня проснуться от очередного слишком живого кошмара, как боли в ту секунду оказывается настолько в разы больше, что сознание, тело просто не выдерживают — гаснут, и Чонгук чувствует, что в тот самый спасительный безболезненный щелчок, он просто умирает. Он больше не спит, но и мир в его глазах больше не просыпается. Чихо не нравится то, что он видит. Еще больше ему не нравится то, что он понимает. Чонгук зажимается, дергается обессиленный, пытаясь отстраниться, и хватает воздух открытым ртом с таким предсмертным отчаянием, что Чихо ощущает его боль практически так же, как свою собственную. Он так хотел бы все изменить. Абсолютно все. Но пустота — везде и всегда остается всего лишь пустотой. Все такой же черной и ничем не наполненной. Чихо вдруг так преступно-смиренно осознает, что, сколько бы он ни старался дозваться до младшего братика и заставить его бороться, Чонгуку все равно больше никогда не выбраться. Это все тот же замкнутый круг, по которому они бесконечно гонялись все это время до, с самого детства. Ничего не изменилось. Другие декорации, другие лица и никакой отправной точки — Чонгуку некуда возвращаться. Потому что из этой пустоты он не выбирался никогда. Но Чихо отказывается его отпускать. Во всех смыслах. Он, черт возьми, совсем к этому не готов. Только не так. Чихо не выдерживает этого осознания и слишком тяжелого запаха крови, разлившейся и перепачкавшей все вокруг, поэтому аккуратно подтягивает брата ближе, прикладывает его тоненькие перевязанные ладошки к своей груди и крепко прижимает трясущееся тело к себе, поднимая на руки и перехватывая так, как если бы в его руках был целый мир. Чонгук рывками дышит ему в шею, прижимаясь ухом к плечу, и ткань чиховой майки под его глазами и руками намокает: с одной стороны от слез, с другой — от не перестающих кровоточить запястий. До дивана в гостевой и самой далекой от кухни спальни, они добираются медленно и с большим трудом. Чихо боится шевелить Чонгука слишком резко. Он идет осторожными, выверенными шагами, не переставая звать младшего по имени и заставляя не терять сознания, пока в поле зрения не попадает Минхек. Ли хочет забрать брата, замечая непомерную тяжесть этой ноши и блестящие подступающие слезы в чиховых глазах, замазывающих и панику, и страх, и всю ту бушующую волну ураганных эмоций на дне его зрачков, но в итоге лишь проходит вперед, открывая нужную дверь — столько решимости и отчаянного желания защитить Минхек не видел у Чихо никогда. Он не знает, как они будут с этим справляться, но когда Чихо усаживает Чонгука на первое попавшееся на ходу кресло, зажимает его ноги коленями и сцепляет пальцы вокруг косточек под запястьями, да так и не отходит от младшего до тех пор, пока рядом не показывается врач, Минхек вдруг понимает — Чихо впервые в жизни наконец-то признает свои ошибки. Он принимает чужую правду, делит напополам чужую-родную боль и больше не отворачивается. Чихо глаза в глаза признается Чонгуку, что все это — его вина, собственными горячими прикосновениями и поцелуями сквозь зажмуренные веки прокладывая неоновым сигналом строчкой крест-накрест по разодранным венам — не отпущу, слышишь, я так просто тебя не отпущу. Минхек даже сожалеет, что все меняется слишком стремительно и резко: он не может им больше помочь. Он может только принять. И смириться. Точно так же, как это принял и смирился Чихо. У них нет выбора. Есть только последствия, которых не избежать.

***

Несколько дней уходят на восстановление. У них обоих. Чихо не отходит от Чонгука вообще. Он учится у вызванного Минхеком доктора ставить капельницы и правильно перевязывать вскрытые запястья — старается, по крайней мере — но выходит только запомнить, как прокладывать дорожки бинтов, и как останавливать кровь, если это снова не работает. Не работает это, кстати, почти всегда. Чонгук не срывает повязки и не особо охотно даже руками шевелит, но кожа почему-то так и не затягивается, а белая стерильная ткань краснеет все равно. Хорошо хоть, что когда приходится ее менять, Чонгук не сопротивляется. Он вообще никак не реагирует. Младший будто уходит в себя, запирается внутри на все замки и, по-прежнему отказываясь разговаривать, продолжает засыпать так, что с каждым следующим разом разбудить его становится все труднее. Хоть это и не было хоть сколько-нибудь лёгким с самого начала. Чихо становится чуть легче только тогда, когда в его квартире, пусть и всего на пару дней, но появляется Чимин. Его приводит Минхек, который сам не в состоянии оставаться у них постоянно, потому что дела компаний Чихо и весь его бизнес ему приходится перенять на себя, а потому к еще одному принесенному документу на подпись Ли приставляет еще и его. Минхек буквально насильно заставляет Чихо снова поесть и лечь спать хотя бы рядом с Чонгуком, раздавая поручения, кому и как стоит себя вести, правда, совершенно не сразу приходя к чему-то общему. Минхек матерится, что эта блядская жизнь вечно подсовывает им какое-то дерьмо, но все-таки каким-то образом утаскивает Чихо на кухню, в которую тот теперь не заходит никогда, оставляя спящего Чонгука на перепуганного, но собранного Чимина. — Блять, Чихо, прекрати это уже, слышишь? — обманчиво спокойно произносит Минхек, встряхивая У за плечи, чтобы тот хотя бы на десять процентов обратил на него внимание и перестал безумно пялиться то на вычищенный матовый кафель, перебирая на память, где были темные пятна чонгуковой крови, то на арку по правую руку от старшего, за пределами которой, наверное, впервые за последние дни вне зоны его видимости спит Чонгук. Минхеку требуется всего лишь пара секунд на борьбу с вспыхнувшим спичкой У Чихо, который вдруг оживает и начинает бесконтрольно ругаться, словно Ли на самом деле хочет отобрать у него брата. — Иди к черту! Какого хрена ты меня держишь вообще, Минхек? Что ты… — закончить он не успевает.  — Чихо! — голос Минхека резкий и тихий, готовый привалить цементно-бетонной плитой, такой пугающе спокойный в этих переливах затаенной угрозы, что Чихо даже вздрагивает. — В себя приди. С Чонгуком сейчас все хорошо, понимаешь? Он не один. Прекрати. У моргает на последнем слове, сцепляется взглядом с холодными уверенными глазами Минхека и выдыхает весь перегорелый воздух из легких, понимая, что если он сейчас ослушается, оступится от усталости и позволит себе допустить ошибку, то также как и у Чонгука, сил у него на еще один такой забег не хватит — старый до сих пор не дал полноценно отдышаться. Поэтому Чихо только и может, что устало уткнуться Минхеку в плечо и дышать, размеренно высчитывая в голове от одного до десяти, чтобы можно было хоть как-то успокоить расходящиеся по швам нервы. — Чихо? — снова зовет Ли, усаживая его на подоконник. Ноги только раздвигает, чтобы стоять было удобнее, и время дает — собраться и разложить все по полочкам. — Ты как? — В норме, — спустя несколько минут отзывается Чихо и просовывает ледяные ладони под минхеково дизайнерское пальто. — Я просто испугался. — Я знаю. На меня посмотри, — мягко просит Минхек и хмурится на ударяющие по стеклу капли дождя. — Ты ему нужен, и ты должен это помнить. Только это, на самом деле. Понимаешь? Чихо не хочет ничего понимать и ни на кого смотреть — тоже. Ему бы стакан виски и свою постель, чтобы не забивать голову, как из всего этого выпутываться и как, черт возьми, объясняться перед самим собой и Чонгуком в том числе. За все. Поэтому не подчиниться Минхеку он не может. Это оказывается слишком даже для его эгоистичного непробиваемого характера, который ломается, крошится осколками, и все, чего ему хочется прямо сейчас, это убедиться в безопасности младшего и побыстрее заснуть. Желательно рядом. — Я в норме, — зачем-то еще раз повторяет Чихо, крепче сжимая колени на минхековых бедрах, словно это поможет себя убедить. — Вижу, — на выдохе отзывается Ли и тихо заканчивает: — Сейчас ты примешь душ и ляжешь спать. Я не пущу тебя к Чонгуку, Чимин останется с мелким и разбудит тебя, если что-то случится. Хотя я сомневаюсь, что он вообще за это время проснется. А пока: душ и сон, все ясно? — Угу, — невнятно бурчит Чихо, пряча нос в складках теплой рубашки где-то у ключиц Минхека, и отпускает его от себя обратно по делам. Чихо не то чтобы не знает, что должен делать — знает вообще-то, и очень даже хорошо. Но знать и делать — не одно и то же. Ему снова хочется признаться. Вслух и абсолютно во всем. Даже в том, в чем он и вправду не виноват. Вот только тонкая вязь имени Чонгука жжется где-то на сердце с утроенной силой, четко позволяя ему насладиться осознанием собственного самообмана: его вины здесь девяносто девять целых девять десятых. Он сам загнал их в эту яму, зарывая с каждым разом пониже дна, просто с колоссальным упорством отказываясь признавать, что ему нужна была помощь. А она на самом деле нужна. Теперь уже да. С тем количеством множившихся темных пятен от крови на бинтах и напугано-потерянными, пустыми глазами Чонгука напротив — нужна. И Чихо бы наконец-то начать это понимать и делать, делать с этим хоть что-нибудь, но вся проблема в том, что он понимает и все-все знает. Но не делает. Очередной замкнутый круг. И самое страшное далеко не то происходящее с ним, а то, что это «происходящее» делает с Чонгуком. С ребенком по сути. Который разбивается едва ли не окончательно и, кажется, начинает вздрагивать всякий раз, стоит Чихо появиться рядом с ним в ванной, на кухне, в комнате, где угодно. Все это лежит даже на Чимине, на чью жизнь он тоже накладывает отпечаток сквозь призму их с Чонгуком дружбы. И Чихо знает, что не имеет права отказывать ему в присутствии или чем бы то ни было другом, и остается только смириться с тем, что Чимин всегда будет смотреть на него почти неприязненно, паршивенько так. Будто ему Чихо жаль. Он сам виноват. И это не меняется даже тогда, когда на следующий день У приходит в бордель, чтобы выкупить Чонгука, оставшегося с врачом, и предлагает тоже самое ему самому. Чимин ненавидит его все равно, только просит заботиться о младшем как следует и исчезает, скрываясь за дверьми своего дома. Чихо его выбор принимает. Ему даже начинает казаться, что все еще может наладиться. Но следующий же вечер переворачивает, перекручивает реальность сверху донизу и отказывается возвращать все это пепелище на свои места. Потому что, может быть, все еще и могло бы когда-нибудь наладиться — вот только Чонгук решает за них совсем по-другому.

***

Врач звонит Минхеку в самый разгар рабочего дня и просит приехать, потому что оставлять травмированного ребенка одного он не может, а срочный вызов не позволяет остаться. Минхек его понимает. Точно так же как и начинает понимать Чихо, который до скованных льдом конечностей боится даже просто от брата отвернуться. Чонгук — прозрачный, тихий и совершенно опустошенный. Он сидит неподвижно, забравшись в большое кресло с ногами, и безотрывно смотрит в одну точку, отслеживая мерно опадающие в дозаторе капельницы прозрачные капельки. Минхек не знает, успокаивает это его, или же он вообще не видит перед собой ничего, кроме серых расплывчатых руин своей жизни, но воздух вокруг него кажется совсем тяжелым, треснувшим на каждом миллиметре, и дышать рядом с ним становится почти невозможно. Но Ли не отходит и не отворачивается, он аккуратно сдвигает стойку с раствором чуть в сторону и присаживается перед Чонгуком на корточки, мягко укладывая свои ладони поверх перетянутых бинтом запястий. Чонгук моментально моргает, вздрагивает всем телом и вцепляется глазами в Минхека. Младший смотрит на него пугающе пронзительно и глубоко, задавая свои вопросы просто так — без слов, потому что говорить вслух ему по-прежнему оказывается слишком трудно, потому что за своим голосом он не чувствует абсолютно ничего: ни боли, ни страха, никаких ощущений — только пустоту снаружи помноженную на еще большую пустоту внутри. Минхек хотел бы ему даже солгать, но он никогда не умел этого делать, а потому приходится сказать Чонгуку правду. — Похороны прошли. Пару дней назад. Чимин приходил за тебя. — Спасибо, — через пару минут хрипло шепчет Чонгук, прикрывает глаза и вскакивает с места, скидывая с себя чужие руки. Он не чувствует боли, когда дергает иглу со сгиба локтя — только зияющий где-то в центре него самого черный расширяющийся вакуум, засасывающий его внутрь с удвоенной силой. Минхек не успевает его остановить, но, поднявшись на ноги, все-таки хватает за плечи и встряхивает, крепко удерживая перед собой. — Чонгук, успокойся. Пожалуйста. Никто не виноват, — пытаясь звучать как можно мягче и убедительнее, произносит Минхек. Он понимает чонгуково отчаянье, злится на себя за такую паршивую честность, когда не выходит соврать или промолчать, чтобы сделать легче, и совсем не хочет на Чонгука давить. — Пойми, Чихо сделал это ради тебя. — Нет, — холодно отзывается Чонгук и мотает головой непонятно в какую сторону, поджимая губы в изломанную подрагивающую линию. Минхек даже отступает на шаг назад, неспособный скрыть свое смятение, и сцепляет пальцы еще крепче, когда младший впервые после того дня в больнице снова начинает говорить. — Он делает это ради себя, потому что чувствует себя виноватым. Он всего лишь хочет искупить свою вину, хочет, чтобы я его простил, а я его ненавижу, — Чонгук жмурится до белых пятен перед глазами и повторяет задушено: — Ненавижу, ненавижу. — Но это не значит, что ты его не простил, — тихо перебивает его Минхек. — И что он хотя бы когда-нибудь теперь простит себя. Чонгук некрасиво жмурится, прижимая подбородок к ключицам, и очень старается не всхлипывать. Слез нет, но глаза у него влажные и блестящие, он поднимает голову, чтобы поймать взгляд Ли, и изламывает брови, сводя их у переносицы, лишь бы не отвернуться, потому что под веками режется и чешется, а за поломанными ребрами лопаются бесцветные холодные искры. Они обжигают, ранят воспаленную чернеющую плоть, и Чонгук знает, что скоро кровь будет не только на его руках, но и на губах, он будет захлебываться в этой мутной густой жиже из отчаянья и боли и рано или поздно все равно перестанет дышать. Он почти готов завыть, лишь бы его отпустили и оставили, наконец, в покое, но горло пребольно жжется и сводит, и Чонгук хрипит, опуская голос до границ болезненного ясного шепота: — Забери его, Минхек. Забери. — Я не могу, — отрицательно кивая, говорит Ли и проводит костяшками пальцев по чужим вискам, легко обхватывая чонгукову голову под волосами, словно старается поймать того на поверхности резонирующей пустотой реальности. — Он тебе нужен, слышишь? Он спасет тебя. — Мне не надо, чтобы меня спасали, хен. Я не хочу, — не чувствуя, как уголки глаз щиплет от подступающих слез, а пальчики до лопнувшей кожи отказываются сжиматься, Чонгук неосторожно хватается за минхековы руки, и не понятно еще что он пытается сделать сильнее: то ли отодрать их от себя и сбежать, то ли удержаться, чтобы не упасть. — Я просто хочу снова хоть что-нибудь чувствовать.

***

Когда Чихо возвращается, Чонгук лежит у Минхека на коленях, сонно упираясь взглядом в какой-то глупый мультик по телевизору. Он зажимает коленями ладони, стоит Мину встать и пойти навстречу брату, и незаметно смаргивает поплывшее перед глазами изображение, все также продолжая делать вид, что он не обращает абсолютно никакого внимания на изменившееся положение, а темнеющий проход в гостевую ванную совершенно точно не ширит свою тень, способную подарить Чонгуку свое успокоение. Он лежит так до тех пор, пока Чихо не исчезает на пару шагов в коридоре, маяча широкой обтянутой в дорогую рубашку спиной где-то в проеме: У не скрывается совсем, останавливается в пол-оборота и старается следить за Чонгуком ежесекундно, но, сколько ни старайся, так или иначе он не замечает, как сбивается, когда Минхек что-то говорит о своем появлении здесь, и сшибленный с орбиты Чихо только кивает потерянно, услышав о сказанных словах младшего. Когда он отмирает, задерживая дыхание, из коридора слышится щелчок закрывающейся за Минхеком входной двери, а Чихо вдруг понимает, что на периферии совсем не видно Чонгука — он стоит спиной к тому, от кого пообещал больше никогда не отворачиваться. Ему хватает и секунды, чтобы понять, что что-то не так. Плед и чужая толстовка неровно свисают с дивана, а комната — пустая и обездвиженная, сжимается до размеров игольного ушка, оставляя после себя только полоску света от прикрытого выхода в ванную. Чихо подлетает к ней, кажется за доли секунды. Время растягивается липкой сахарной патокой, и Чихо кажется, что он не бежит — плетется как раздавленная улитка и не успевает все равно. Чонгук сидит на полу, возле раковины, с выпотрошенной по округе аптечкой и медленно, но резко водит по молочной холодной коже острым металлом тонкого лезвия. Штрих за штрихом прочерчивая вниз от локтя багровыми линиями все глубже и глубже. Он не вздрагивает когда отпускает красные росчерки по левой руке, только дышит почти блаженно и улыбается, так сладко улыбается, что Чихо даже зависает, не в силах отвести взгляда от бледных чонгуковых губ, приоткрытых в немом, почти неуловимом, стоне. Такого просто не может быть. Так не должно быть. Чонгук не должен быть таким. Чихо не верит этому звуку и отказывается принимать это почти безграничное счастье на лице Чонгука, он едва ли не разбивает до сломанных чашечек свои колени, когда падает рядом с братом и судорожно хватает его за руки. Лезвие выскальзывает из чонгуковых пальцев сразу же. Он его даже не держит толком — ему так блядски хорошо и нереально легко, что Чонгук готов на самом деле рассмеяться, на грани безумной неконтролируемой истерики, потому что в этот момент, когда кровь тепло капает по рукам, а нутро щиплет так сладко-горячо и до звездочек перед закрытыми глазами, Чонгук наконец-то хоть что-то чувствует. Он чувствует себя, а не бесконечную черноту затопленного темнотой нутра. И Чихо не знает, что он может здесь говорить, видя в Чонгуке столько оттенков красного, ставшего для него каким-то неправильным, перманентно-бархатным цветом смертельного счастья, обманчиво способного открыть несуществующие замки и двери от всех дорог, по которым можно сбежать и спастись. Но от себя не убежать. Чихо убеждается в этом, когда все его попытки защищать и оберегать рушатся прямо у него на глазах: все повторяется, а замкнутый круг — не останавливается. Чонгуку становится только хуже. Он ломается у него в руках. Осыпается хрупким сигаретным пеплом, оставляя на ладонях холодное мертвенное жжение, заставляющее беспокойно оглядывать сначала Чонгука, а потом и собственные дрожащие пальцы, в надежде не увидеть на них его крови. Но она появляется там все равно. Сколько бы Чихо не пытался бороться, сколько бы ни старался хоть что-то говорить, просить, умолять, в конце концов, он все также продолжает находить младшего с глубокими расходящимися красным полосами на руках и не может это даже остановить. Только смотреть. И надеяться, что рано или поздно это не станет концом. Для них обоих. В этот раз крови оказывается даже больше, чем Чихо может себе представить. Едва ли не столько же, сколько в тот самый — первый — раз, когда Чонгук на самом деле хотел умереть. Не пытался бороться с гниющей, выворачивающей наизнанку пустотой, не пытался почувствовать, ощутить хоть что-то кроме мертвенного высасывающего подчистую вакуума, разъедающего его многим сильнее того молчания, в которое он себя запер, а просто умереть. И Чихо не знает, как Чонгук это делает, но спрятать абсолютно все не получается — он находит или прячет сам, но резать себя не прекращает. Чихо устает считать по ночам эти полосы в своей голове, по локоть спрятанные бинтами, его это так выматывает — весь этот страх и боль — что он вынуждает себя начать поить Чонгука снотворным, чтобы они оба могли позволить себе хоть сколько-нибудь нормальный сон, без кошмаров или постоянной бессонницы, потому что страшно даже глаза открыть, если никого больше нет рядом. Чонгук молчит, но порой, загнанный в угол своими кошмарами, боится точно так же. А еще, он так болезненно чутко ощущает, как рушит чужой мир, что пропасть между ними только ширится. Без слов. Одними лишь прикосновениями к незаживающему красному. Прямо как сейчас, когда Чихо притихает, растягивается по столу напротив, поглаживая мягкими подушечками самый первый и самый большой выпуклый рубец под розоватым от крови бинтом, смотря на щелкающую в чонгуковых пальцах зажигалку. Это завораживает, и маленький горячий огонек позволяет почему-то забыть, хотя бы на эту темную беззвездную ночь, что стоит включить свет, и они больше не оказываются рядом. Чихо теряет Чонгука, не выпуская из рук, а Чонгук, отбирая и затягиваясь чужой сигаретой, все сильнее тает в этой сизой сероватой дымке, не позволяя притянуть себя обратно. — Я люблю тебя, — тихо-тихо признается Чихо, губами растирая слова между чонгуковых тонких пальцев и заглядывая в глубину его тускнеющих глаз. — Чонгук. Я, правда, тебя люблю, веришь?! Перестань нас убивать. Я прошу тебя. Пожалуйста, просто скажи, что мне делать? Просто скажи. Заговори со мной. Чонгук почти не слышит этой пропитанной ожиданием мольбы в последнем родном голосе, он так долго думает, как все это прекратить, как перестать делать друг другу больно, что предпочитает закрыться еще плотнее, на все замки, понимая, что время теперь всегда играет против них. Нет больше Чонгука и Чихо вместе. Вообще больше нет их. Есть только Чонгук, способный с поразительной легкостью разнести собой хоть целую чихову Вселенную, перетянувшую его насквозь где-то в самом ее центре. И Чонгук не хочет смягчать свое падение о чужую больную любовь, потому что точно такой же зависимости в нем не становится и чуточку меньше — он разрушается, и рушить следом за собой кого-то еще — это не то, что способно сделать хоть сколько-нибудь лучше им обоим. — Отпусти меня, — без тени эмоций говорит Чонгук. Хватка на его руке в этот же момент начинает казаться едва ли не стальной, но Чонгук не просит и даже не уговаривает — он почти приказывает. — Хватит меня держать. Я не хочу здесь находиться. Я хочу домой. — Ты не можешь просто взять и уйти, Чонгук. Это неправильно, — с горячечной настойчивостью произносит Чихо и в запале тянет обе руки брата на себя, прижимая их к столу и не замечая, как почти докуренная сигарета обжигает чувствительную кожу его ладони. Чонгук на это только шипит и морщится, вырывая обожженные болезненным током предплечья, которые тут же прошивает мучительным напряжением, и Чонгук резко проезжается ножками стула назад, разрывая зрительный контакт и протирая пальцами левой руки оставшийся между костяшек почти черный сигаретный пепел. Ему больно и неправильно хорошо одновременно, и чувство это настолько пугающе привлекательное, что Чонгуку на самом деле хочется сбежать от всего этого прямо сейчас. И он не старается смягчить свои слова, он просто резко вырывает себя из чужой жизни так, чтобы на это можно было даже обидеться, лишь бы Чихо перестал нырять за ним так глубоко на дно их личной перекрошенной пропасти. — Мне все равно, — на выдохе отвечает Чонгук и смотрит Чихо глаза в глаза, медленно поднимая перед собой согнутые в локтях руки. — Или ты меня отпускаешь, или это никогда не прекратится. Голос у брата неестественно убежденный, такой горький и предельно чистый, что Чихо понимает — его маленький Чонгук не лжет. Есть в нем что-то до боли родное — мягкое и почти забытое. Он не играет и не пытается отомстить — он просто хочет их спасти. Даже если это значит, что рано или поздно они оба могут умереть. Поодиночке.

***

Этим утром Минхек не ожидает увидеть на пороге своего кабинета собранного и перебитого гранями злобы У Чихо. Он заходит без стука и без предупреждения, и выражение его лица заставляет Ли привстать и потянуться к стаканам своего мини-бара. В чем дело, Минхек понимает сразу же после того, как Чихо вливает в себя порцию холодного джина, отказываясь от виски тяжелым взмахом ключей от своей BMW и коротким, но емким «Чонгук». — Звонил мой банковский агент, — сквозь зубы раздраженно цедит Чихо и падает на кожаное кресло Минхека, наблюдая, как он разворачивается и опирается бедрами о стол, всем своим видом показывая, что не очень-то понимает, о чем речь. — С твоими деловыми счетами все в порядке, я лично за ними слежу, ты же знаешь. — Да плевать я сейчас хотел на них, Минхек. Я доверяю тебе свою работу. — В чем тогда проблемы? — спокойно перебивает Чихо Минхек, точно так же, как и он, не слишком настроенный слушать лишние пререкания, прекрасно зная, что У сейчас — беспокойно натянутая струна, подожженный фитиль которой заперт в машине вместе с Чонгуком. — Проблема в моей матери. Я отслеживаю все ее счета, потому что это мои деньги, и я умею их считать, — Чихо замолкает на несколько секунд, зарываясь ладонью с наклеенным пластырем в беспорядок уложенных волос, и выдыхает тяжело, не пытаясь скрыть своего разочарования и злости. — Она заплатила Ю-Квону, — делая еще одну паузу, закрывает глаза Чихо и нервно откидывается на спинку кресла, уже в следующую секунду поднимая на Минхека блестящий опасными искрами взгляд. — Это он купил у меня Чонгука тогда. Минхек устало проводит пальцами по вискам, не сильно удивленный, но и достаточно пораженный, чтобы можно было подобрать хоть какие-то слова или приличные утешения, которые, впрочем, не особо нужны им обоим. Минхек предупреждал Чихо, и он знал, каким может быть этот парень, стоит пошатнуть его положение, просто не хотел обращать на это внимания. Минхек его в этом не винит — Ю-Квон умеет обманывать, очень хорошо умеет, а притворство — это единственное, чем он пользуется лучше любого обмана. Но боль, которая плещется в звуках чужого голоса, вовсе не из-за него. Чихо обидно и совсем не понятно, как его собственная мать могла оценить его — его же деньгами. — Я же не идиот, Минхек. Я все никак понять не мог, откуда Чонгук взял эти деньги. Даже у Кена спрашивал, а тут — на тебе. Парочка банковских операций Сумин, и ровно эта же сумма находится в кармане Ю-Квона. Забавно, правда? — Чихо~я, не теряй голову, ладно? Я тебя прошу, — в тихой манере своего убежденного спокойствия говорит Минхек и крепко сжимает чихово плечо, просто так — ради поддержки. — Он был у Чонгука, понимаешь? Он довел его тогда и купил. И сейчас я тебя как друга прошу — укажи ему направление. Иначе, если я его хоть раз еще увижу, я его убью и ни разу не пожалею. За Чонгука — точно. — Хорошо, я все сделаю, только не глупи. — Не буду, — уже более уравновешенно качает головой Чихо. — Я хоть и злюсь, но у меня Чонгук, мне нельзя больше ошибаться. — С ним все в порядке? — мягко улыбаясь на слова Чихо, с заметным волнением спрашивает Минхек и отбирает у него стакан, предлагая закурить, потому что Ли знает обо всем, что с ними происходит, и сигареты на самом деле помогают им обоим хоть как-то успокоиться. — Если можно так сказать, то да, — закатывая рукава рубашки, тихо говорит Чихо и тянет приоткрытую пачку мальборо к себе, уступая место на кресле Минхеку. — Ты сможешь с ним посидеть сейчас? Мне нужно съездить к матери и посмотреть его квартиру. — Да не вопрос, но зачем тебе его квартира? — удивленно приподнимает брови Минхек и подходит вместе с Чихо к окну, выпуская плотный дымок от затяжки. — Мы с ним договорились: я позволяю ему съехать, он — перестает себя резать. — Уверен? — Нет. Но он всегда был честным, в отличие от меня. — И ты готов это принять? Его выбор, — осторожно интересуется Минхек и отходит чуть дальше, расслабляя свой галстук. Минхек позволяет ему молчать, несколько минут сквозь мутную сероватую пелену дыма рассматривая блестящий не мигающий взгляд Чихо. В нем так много всего, что Ли сомневается, что не знает ответа на этот вопрос. Теперь он лежит на поверхности, в темноте расширенного зрачка прочерчивая красивые, но горящие синим болезненным огнем узоры его слов: — Да. Потому что я по-настоящему люблю его.

***

Обговорив с Минхеком некоторые детали, Чихо аккуратно переводит все еще вымотанного, ослабленного брата к нему в кабинет и, пообещав быстрее вернуться, целует Чонгука в макушку, чтобы хотя бы постараться словить отголоски собственного обездвиженного, пересохшего по корням спокойствия и поехать домой. Дом встречает его непонятной глухой суетой с разбросанными по углам кучками каких-то рабочих и бегающим туда-сюда персоналом. Мать находится только спустя несколько минут, на втором этаже в когда-то бывшей его спальне. К удивлению там никого нет, а Сумин почему-то не спеша роется в его столе, перебирая пустые бумажки, визитки и прочую бесполезную хрень, сидя на его кровати. — Объяснишься? — скрещивая руки на груди, громко произносит Чихо и сверху вниз смотрит на растерянную госпожу У. С непривычным презрением и обидой. — Чихо? Господи, мальчик мой, что ты тут делаешь? Я так рада тебя видеть, но нельзя же меня так пугать, сынок, — притворно хватаясь за сердце, беззаботно лепечет Сумин в попытке подойти к сыну и обнять, но взгляд, который она ловит с него, заставляет ее озадаченно нахмуриться и остановиться в паре шагов от него. — Прости меня за беспорядок, я тут решила кое-что переделать в доме. С тобой все хорошо? Что-то случилось? — Замолчи. Не держи меня за идиота, мам, — жестко прерывает этот поток любезностей Чихо. Он чувствует себя таким грязным и глупым, осыпаемый ее сладким голосом и несуществующим волнением, что желание уйти, сбежать из этого дома раз и навсегда, растет практически в геометрической прогрессии. До бесконечности быстро и неприятно. — Чихо! Что ты себе позволяешь? Ты же знаешь, как я не люблю, когда ты себя так ведешь, я думала… — А я ненавижу, когда ты мне врешь, — не дает ей закончить Чихо и преграждает собой все пути к выходу. Он прикрывает за собой дверь, проходит в глубь комнаты и продолжает: — Если ты не знала — я слежу за всеми деньгами, которые ты тратишь. Абсолютно за всеми. И дай-ка я открою тебе секрет — у меня хватает мозгов, чтобы сопоставить одно с другим, тем более, когда это касается Чонгука. Сумин некрасиво кривит губы, когда слышит имя ненавистного сынка своего мужа, и даже не сразу понимает, к чему Чихо ведет, особенно — его кричащий, с нотками стальной ярости и сдерживаемой злобы взгляд, который прошивает тело недвусмысленным испуганным напряжением чего-то опасно неизбежного. — Причем здесь этот… Чонгук? — запинается женщина и предусмотрительно исправляется, заменяя привычно-презрительное «выродок», стоит заметить каким опасно острым взглядом пресекает ее Чихо. Она не хочет верить в то, о чем начинает догадываться. — О чем ты говоришь, дорогой? — О деньгах, которые ты заплатила своему миленькому Ю-Квону, — без лишних прелюдий отзывается Чихо и в порыве разносящих его эмоций скидывает все со стола одним движением, с оглушающим хлопком ударяя по деревянной поверхности, в которую приходится даже вцепиться, чтобы удержать себя от желания развернуться и разрушить Сумин хотя бы собственным переполненным до краев взглядом. — Как ты могла оценить весь мой мир какими-то деньгами? Паршивыми бумажками, которые стоили мне так многого! Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — Я знаю, что я сделала, — смотря на дрожащую спину Чихо, почти с гордостью заявляет Сумин. — Этому мелкому ублюдку не место в нашей семье. Он разрушил ее тогда одним своим рождением, отобрав у меня мужа, и сейчас — я не позволю ему сделать этого снова, забрав у меня еще и сына. Он же никто — грязный, извращенный ребенок, как ты не видишь вообще, что ему не место рядом с тобой! — хватаясь за голову, кричит Сумин, но едва Чихо поворачивается к ней лицом, она оседает на кровать, испуганно комкая дорогую юбку в руках, потому что такой Чихо вдруг так резко напоминает ей того, забытого в прошлом Хеджона, который единственный раз позволил себе ударить ее, зашедшуюся в истерике криками о том, что она обязательно навредит его новой «любимой» маленькой-Юне с нагулянным паршивцем на руках. Чихо становится слишком похожим на отца, но руку на мать не поднимает. Он дышит через раз, вспоминая бледного притихшего Чонгука, заснувшего на диване в кабинете Ли, он даже выдыхает весь этот потяжелевший искрящийся воздух выверенными вдохами на раз-два, проговаривая про себя минхеково строгое «не глупи», но успокоиться не получается все равно. Чихо сжимает зубы едва ли не до крошащейся твердой эмали и зажимает в пальцах ручку двери, останавливаясь в проходе, чтобы сказать: — Ты и близкого представления о Чонгуке не имеешь. Я даже не знаю, может, мне стоит сказать тебе спасибо? Ведь если бы вы не решили тогда купить его, я, наверное, никогда в своей жизни так и не понял бы, насколько сильно и по-настоящему я люблю его. Но я предупреждал, чтобы ты не трогала его, и очень зря, что ты меня не послушалась. Может быть, это тебя чему-нибудь научит. Потому что теперь у тебя не будет ни моих счетов, ни меня самого. Можешь делать, что хочешь, мне все равно, но у тебя больше нет сына, мама, — четко, без единого желания передумать, холодно выговаривает Чихо и хлопает дверью, оставляя позади и Сумин, и себя самого. Того, кем он когда-то был, и того, кем он больше быть не хочет. Теперь у него есть Чонгук. Только Чонгук. И это единственная жизнь, которая ему нужна.

***

Проходит чуть больше года прежде, чем Чонгук позволяет Чихо впервые переступить порог своей квартиры. Большую часть времени он проводит в юридическом колледже или с Чимином и Минхеком, которые слишком много говорят, заглушая в голове периодически нападающие отголоски кошмаров-воспоминаний, и никогда не смотрят на светлые белесые шрамы у Чонгука на руках, в отличие от Чихо, который первое время оказывается вообще не в состоянии контролировать свой взгляд. Чонгуку в принципе по-прежнему абсолютно наплевать на это, впрочем, как и на все остальное, но учиться он начинает охотно, стараясь в этой учебе поглубже припрятать и себя самого, и свои никуда не ушедшие мысли. Чихо борется с ними, как только может, и привыкает к не таким уж частым, но самым нужным встречам с Чонгуком. Он не давит на него, но прятать свою любовь так и не прекращает. Чонгук на самом деле боится в ней утонуть. Он долго сопротивляется, потому что тело кажется все еще оголенным куском из плоти и крови, а вся эта забота и внимание — обжигают, плавят его хрупкую, только-только заходящуюся оболочку. Чонгуку больно. Он старается, очень старается не портить все каждый раз еще больше, но поначалу ему оказывается слишком сложно — он не привык ни к этой ласке, ни к своим больным воспоминаниям. Чонгук проигрывает войну. С окружающими, миром и самим собой. У него нет новых друзей, он слишком тихий и отстраненный, чтобы на него обращали внимания в колледже, а за спиной и без того довольно-таки часто шепчутся, кто его привел, и что он с собой сделал. Он не стесняется и руки свои не прячет. Ему все равно. Потому что Чихо все также продолжает его любить и защищать. Когда Чонгук пускает его в свой дом — в нем что-то неуловимо меняется. Когда Чихо целует его — воздух между ними нагревается, а мир вокруг почему-то загорается. Чонгук не знает, что это. Но свобода, которую он чувствует, заставляет его смеяться. Чихо даже замирает, неуверенный, что слышит и видит это на самом деле. Он крепко держит Чонгука за ребра, оплетая руками под поясницу, и улыбается тоже. Впервые так искренне за все это время. Чонгук молчит, он не говорит ничего, но взгляд у него такой по-детски извиняющийся и почти заплаканный, что Чихо обнимает его так сильно, что ребра трескаются вдоль и поперёк, обломками раздробленных костей перекрывая доступ к кислороду. А за спиной — стена. Бежать некуда. Чонгук и не хочет. Он так устал убегать, прекрасно зная, что с ним никогда больше не станет хоть сколько-нибудь проще, что сейчас у него нет сил даже сопротивляться. Он сдается в руках Чихо и смотрит-смотрит-смотрит, так глубоко смотрит в его глаза — Чихо не выдерживает этой пытки, жмется ближе, чтобы ни миллиметра между, и ставит свою аккуратную точку. — Ты же знаешь, что ты от меня не убежишь. Никуда. Я всегда буду тебя догонять, — ласково шепчет Чихо и мягко целует младшего в лоб, зажмуриваясь и задерживая Чонгука не только в своих руках, но и в каждом сантиметре себя. За границей собственного сердца, откуда у них обоих никогда не было выхода.