Последнее одолжение

Злость разрушает Чую изнутри, размывает, будто бурный поток, все попытки прийти в чувство. Вновь взглянуть на мир спокойно и трезво, так, как должно, как его учили всегда — не поддаваясь увещеваниям слишком ярких эмоций. Теперь же — обжигающе черных, окрашенных густой смолой ненависти, раздражения и боли. Направить бы их против врага вместо Порчи, выпустить из нутра — о, как стало бы легче! Чуе так уж точно. Слишком тошно в который раз ощутить себя марионеткой, чертовым пушечным мясом, которое можно толкнуть в любую бойню, а самому засесть в укромном месте, терпеливо дожидаясь, пока не стихнут чьи-то предсмертные хрипы. Чуе никогда не испытать этого томительного ожидания. Чуе вообще не престало отсиживаться в тылу — не для этого Портовая мафия однажды решила взрастить его, дать ему кров и тепло, и имя, и шанс однажды стать кем-то гораздо более важным, чем безродный, оголодавший мальчишка с улицы. Но в этой заботе был и свой, особый расчет.  — Ты не посмеешь, — шипит Чуя, выдыхает Дазаю прямо в лицо, непривычно застывшее, растерянное, будто бы до сих пор не решившее, а какая именно эмоция подойдет к такому щекотливому моменту? К моменту, когда тонкие-сильные пальцы Чуи смертельной хваткой обжали горло. — Ты не посмеешь, — повторяет Чуя. Чернота распластавшейся на белом руки расплывается под опущенными ресницами, непривычно влажными, будто после дождя — отчего, почему, Чуе не хватает времени, чтобы до конца это понять. — Ты не посмеешь так просто предать меня! Про мафию в этот момент он даже и не заикается. Да и какой смысл! Дазай никогда не ценил того, что дали им обоим, отсыпали щедрой горстью, потребовав взамен лишь послушание и верность. Дазай слишком громко кричал о собственной независимости, так громко, что Чуя не мог до конца поверить в это — куда ему деться, отяжеленному ответственностью своего положения, такому важному, такому незаменимому человеку в рядах нынешнего босса. А когда поверил — было уже слишком поздно. Ведь это именно он с самого начала был зависим и слаб. Это он, спеленатый с самого своего детства по рукам и ногам узами — тонкими, будто паутинными нитями, — навсегда оказался прикован к Портовой мафии. Быть может, именно поэтому в день, когда умер Ода Сакуноске, Чуя почти что ненавидел Дазая, ведь сам он перерезать собственные нити не мог никак. Почти — не более, ненависть чересчур деструктивное по своей сути чувство, чтобы пить его из горла большими глотками. Разрушать себя еще больше Чуя не слишком-то желал. Но сведенные судорогой пальцы разжать не выходило — не хотелось, до того хорошо смотрелись они на шее Дазая, непривычно голой, непривычно беззащитной. Если ему и в самом деле суждено будет уйти, бросить здесь Чую и сбежать, как крысе с тонущего корабля, то от этих следов никогда уже не отмыться. А раз так, то пусть носит их на себе, пусть носит, вспоминая, как задыхался однажды в пыли, под Чуей, таким сильным, таким слабым Чуей, недостойным даже протянутой руки, чтобы решиться на один-единственный шанс навстречу. Пусть это будет виной Дазая до самых его последних дней. Пусть это останется ему напоминанием, которое в один прекрасный момент не удастся скрыть за бинтами и лживыми улыбками. Пусть будет так — потому что Чуя позволил тому случиться. И сам, разжимая нервно подрагивающие пальцы, подарил Дазаю жизнь и свободу. Ему хотелось бы верить, что последнее, произнесенное побелевшими, распахнутыми губами, было его собственное имя. Ему хотелось бы верить, что однажды, когда силы ждать раскрошатся в пыль, как камни под воздействием Смутной печали, Дазай вернется — вернется, чтобы отплатить Чуе за щедрость. И подарить то, что сам Чуя, к сожалению, подарить себе уже никогда не сможет.