this is all that i can be

tyler joseph – save

      К любому виду боли можно привыкнуть, если самый большой дискомфорт тебе доставляет колющая, мнимо разрезающая плоть, видимая одному лишь тебе леска, тянущаяся к груди человека, который по одному лишь Богу ведомым обстоятельствам был наречен твоей родственной душой. Это может быть совершенно случайный выбор, наподобие ‘ты можешь ненавидеть черных, а твоя родственная душа – афроамериканец, вот ведь сюрприз, да?’.       Мирону было восемь, когда от резкой боли у него защемило в груди, а потом он увидел тонкую блестящую нить, ведущую в никуда. Мирону становится страшно только тогда, когда он полностью осознает картину происходящего, а леска резко дергается и, кажется, разрезает его грудь.       на другом конце врач задевает леску, когда обрезает пуповину; малыш плачет ещё громче.       Заплаканный Мирон подходит к матери и говорит, что видит кровь на своей груди, показывает пальчиком, обводит круг в районе сердца, не переставая всхлипывать. Мама лишь коротко улыбается, присаживается на колени и обнимает его, говорит, что скоро это пройдет. Когда мальчик прекращает плакать, она начинает объяснять ему про леску, про то, что временами ему будет больно, что не стоит дергать леску просто так (видимые лишь тебе раны кровоточат – это декорация к спектаклю боли), а ещё добавляет, что ему очень повезло, что это произошло сейчас – разница в возрасте не так велика (вспоминая эти слова, Мирон почти по-глупому улыбается, мысленно отшучиваясь про статью сто тридцать четыре). На самом деле, когда тебе уже за тридцать, становится плевать, будет это симпатичная девушка лет двадцати четырех или парень того же возраста, потому что Мирон с течением времени сталкивается с мыслью, что со своей родственной душой он никогда и не встретится. Отдушиной, что давала отвлечься от бесконечных мыслей о работе и поисках своего человека, являлись социальные сети, в частности этот молодежный твиттер, где по глупому стечению обстоятельств в каком-то определенном кругу малолеток и всяких ебанутых выскочек-«не_таких_как_фсе» ему удалось в своём роде ‘прославиться’ парочкой твитов и непонятной привязанностью к конфликтам, в кои он ранее вообще не влезал и которых старался по возможности избегать.       Не то, чтобы Мирона вообще ничего не устраивало в своих издевках над маленькими девочками, которые не принимали точку зрения взрослого мужика, выражающего свою позицию на основаниях жизненного опыта, но одно раздражало точно – непонятно откуда взявшийся Rudeboy с его перепадами настроения, бесчисленными матами через каждое слово и шутками про биполярное расстройство (‘а у тебя точно биполярка?’). Их мнения по поводу самых разных тем не совпадали от слова совсем, что и приводило к неприятным ссорам, однако иногда такие конфликты даже приносили чувство расслабления и морального удовлетворения (конечно, чаще всего в моменты, когда сам Мирон в итоге оказывался прав).       @norimyxxxo: может, попробуем хоть раз нормально пообщаться без этих пререканий?       @JohnnyRudeboy: дорогой, ты собираешься устраивать сцены прямо при людях? зачем тогда существуют личные сообщения?       Мирон готов поклясться, что слышит его язвительный смех сквозь энное количество километров, разделяющих их.       За всю жизнь леска больно дергалась несколько раз, и только в паре случаев боль становилась невыносимой. Один из них происходит сейчас - боль заставила Мирона бросить взволнованный взгляд на футболку, которая была пропитана кровью (каждый раз, как в первый – одинаково страшно), а болезненное жжение в районе грудной клетки давило, дыхание будто бы перекрыло; от боли хотелось взреветь и упасть на колени, мольбами выпрашивать у кого угодно ‘там, наверху’ милосердия. Мирону страшно от того, что эти галлюцинации с кровавыми пятнами на его одежде и теле каждый раз всё ярче и реальнее, чем есть на самом деле. Так не должно быть. Этот раз не стал исключением из тех, когда ему казалось, будто кровь реальна и это не очередной припадок его соулмэйта-мазохиста.       Боль уходит быстрее, чем Мирон успевает осознать это. Фактически он этого даже не замечает. Он находит себя стоящим посреди комнаты и вцепившимся себе в руку, царапающим кожу до крови. Даже не шипит от острой, казалось бы, боли, разливающейся по его ладони – это ничего, хуже было буквально пару мгновений назад, когда от агонии приходилось крепко зажмурить глаза. По ощущениям это было похоже на разряд электрического тока, но в тот день, когда Мирона ударило из-за перепадов напряжения, ему не было так больно.       Мирон собирается с мыслями и заваривает чай. Давно его так не пробирало. Надо бы успокоиться, и для этого всегда есть хороший фильм, сериал или книга. Правда, через некоторое время, более-менее оправившись от шока, он решает пошутить в твиттере про то, что его родственная душа настолько ебанутая, что, похоже, причиняет боль самой себе, но не успевает напечатать твит. Потому что она сама пишет об этом, подчеркнув, как ей глубоко похуй на то, что там испытывала «его половинка души» в этот момент.       Мирон знает, что его зовут Ваня, что Ване двадцать четыре и что он ужасно раздражает его своим поведением и ебанутым, не совпадающим с ним мнением, пустыми спорами и жаждой выебнуться во время них ещё больше, чем он обычно это делает, описывая, как охуенно он провёл ещё одну ночь в обнимку с банкой пива и дотой. Мирону хочется дать этому уебку хорошего леща и послать его нахуй, но в последний момент осекается и решает, что не стоит. Вместо тирады о своей ненависти вперемешку с глупым признанием того, что они по странной воле судьбы должны быть вместе (ну, не перед толпой их подписчиков это делать же), он просто аккуратно дергает леску, шикает от мимолетной боли и ждёт.       Ваня пытается шутить про то, что ему только что отомстили – все сомнения в момент пропадают, теряясь где-то на задворках осознания кромешного пиздеца, но Мирон так и не решает признаться.       @norimyxxxo: эй, с тобой всё в порядке? нормально себя чувствуешь?       @JohnnyRudeboy: тебя вообще ебет? это ты должен спросить у моего соулмэйта, я в полном порядке.       твою мать, я твой соулмэйт.       Через некоторое время – пара суток, не более, из-за начавшегося отпуска Мирон даже забывает, который сейчас час – боли повторяются, только не сильные, а вдобавок к ним накатывает тяжелая усталость, тяжелым мешком свалившаяся на плечи мужчины; Ваня пропадает из твиттера. Не пишет, не шутит и не комментирует очередной ёбнутый форс, который Мирон поддерживает чисто ради хайпа и собственного морального удовлетворения через превосходство над скудными умами своих подписчиков.       Потом Фёдоров замечает, что болей не было уже месяц, и Ваня так и не появляется в сети. Мирона бьет мандраж и он готов искать всю возможную информацию, чтобы разузнать, где этого уебка носит, но спустя всё это время Ваня наконец появляется и как ни в чем ни бывало начинает бомбить, что в больнице его плохо кормили и вообще там телефон даже негде было зарядить, что все вокруг уебки, а он один охуенный. Мирону становится легче, но он не спрашивает о причине отсутствия Рудбоя, а лишь отмалчивается и только через пару дней начинает снова отвечать колкостями на глупые выпады со стороны своего соулмэйта.       Мирон честно хотел признаться Ване. Просто зайти на его страницу вконтакте, добавить в ‘друзья’, да и назначить встречу. Правда, не факт, что это осталось бы строго между ними, Ваня слишком болтливый – начался бы новый форс. Но даже это не так пугало, как возможная реакция на полученную информацию. В любом случае, надо действовать, никогда не знаешь, когда может стать слишком поздно. Он вздыхает и открывает твиттер.       @JohnnyRudeboy: до скорого, уебки.       Мирон с недоумением смотрит на надпись на экране телефона и немного удивляется, ведь Ваня обычно не прощается, а просто заходит в твиттер и пишет свои мысли, безо всяких ‘привет, мои прекрасные подписчики, как у вас дела, котики? лафки-чмафки, люблю вас всех безумно’.       А потом… потом Мирон не особо помнит, как оказался на кровати, задыхаясь и пытаясь не сломать деревянную опору. Крови на футболке стало больше, чем обычно: она словно растекалась по всему телу, разливалась по простыням – и плевать, что её видит только сам Мирон, от этого не лучше ни капли; его начинает тошнить. Он держится за горло и пытается не захлебнуться в собственном страхе, который накатывает новой волной каждое мгновение, проведенное в попытках не закричать так громко, чтобы на этот крик сбежались соседи.       Боль долго не утихает - она жжёт изнутри, и кажется, будто Мирон умирает, будто каждый сантиметр его грудной клетки режут ножом, ничуть не жалея ни сил, ни потраченного времени.       Мирон не знает, сколько времени прошло – пара минут, один час или добрые сутки; постепенно кровь яркими пятнами начинает исчезать, превращаясь в отголоски наркотических галлюцинаций, жадная ловля воздуха переходит в почти нормальное, немного прерывистое дыхание, а боль становится чем-то настолько далеким, что пережитые мучения кажутся жутким сном. Он, полежав некоторое время, медленно, почти кряхтя, как сварливая бабуля, поднимается и садится на кровать. Все мучения позади, но что-то явно не так, что-то выходит за рамки обычного состояния ‘после’; Мирона пробирает мелкая дрожь. Такого с ним никогда не было, боль не была настолько яркой, жгучей, опаляющей, а затем парализующей всё тело.       Он, всё так же дрожа, опускает взгляд. Он видит, как исчезает леска.