Les liens familiaux

За стенами слышались выстрелы. Идти было тяжело — простреленное колено адски болело — и, хоть Шпион и не старался показывать, как ему плохо, это было заметно по тому, как он всё сильнее опирался на Скаута, чтобы не доставлять себе ещё больше проблем и, как следствие, не начать кричать от боли. В полумраке коридора мало что можно было разглядеть, но француз не сомневался в том, что позади остаётся если не кровавая полоса, то хотя бы дорожка из пятнышек крови. Прав был Снайпер — их Снайпер, чёртов бушмен, виляющий своим голым задом на пару метров перед Шпионом — есть разница между чокнутым стрелком и убийцей. Убийцы, по крайней мере, стреляют в голову, а не в коленную чашечку, чтобы заставить корчиться в муках. Скаут, идущий рядом, выругался сквозь зубы. Пересмешник понял, что слишком сильно вцепился в него и ослабил хватку. Не помогло: он тут же начал оседать на пол, и ему пришлось опереться на парня ещё сильнее. — Désolé. — Мгм. Это было странным. От бостонца, завалившего полтора десятка роботов в одиночку, пережившего смерть — ну, или предсмертную кому, Шпион ещё не решил, как это назвать — следовало ожидать, по меньшей мере, получасового словесного потока, а никак не… этого недоразумения, в котором смешались «хорошо» и «отвали». — Не рад, что вернулся обратно на землю, mon ami? — Не рад тому, что мой давно пропавший папаша оказался ссаным любителем лягушек. Он вновь выругался — от неожиданности, потому что Шпион до побелевших пальцев вцепился ему в плечо. — Только вот, блять, не думай, что я действительно такой идиот, каким ты меня считал. Снайпер повернулся, смотря на своих спутников. Шпион дал ему отмашку: всё в порядке, мы идём дальше. Ему не хотелось смотреть ни на чужие шрамы, хоть и переставшие кровоточить, ни на… штаны австралиец так и не надел. — Ты, блять, думал, я реально поверю в то, что Том Джонс припёрся из ниоткуда, чтобы заценить мою татуху и назвать меня сыном? — Мне казалось… — Или, блять, ты думал, что я сдохну раньше, чем пойму, в чём дело? — Выглядел ты… — С мамой Синего Скаута ты тоже спал, а? — … — Мой папаша — грёбаный старпёр и мудак. — Что же, считай, что второй пункт оскорбления тебе достался по наследству, — громко огрызнулся Шпион. Снайпер остановился, прислонился к стене и, засунув в рот остаток сигареты, скрестил руки на груди. — Может, разберётесь уже со своей Санта-Барбарой, и мы пойдём? — Tais-toi, s'il vous plait, дитя сумасшедшего учёного, — посоветовал ему Шпион сквозь зубы, — это вообще была твоя… — ДВАДЦАТЬ СЕМЬ ЛЕТ! — внезапно заорал Скаут. — ГРЁБАНЫХ ДВАДЦАТЬ, СУКА, СЕМЬ, МАТЬ ЕГО, ЛЕТ! Он вывернулся из захвата, оставив Шпиона сползать на пол, вцепившись одной рукой в стену, а другой — доску. Кровь из раны на боку брызнула струёй; Скаут зажал её рукой, неотрывно глядя на француза. — Двадцать семь, блять, лет, пять из которых я проработал с тобой в одной грёбаной команде RED, где о том, что ты мой ебучий папаша знал каждый наёмник! Кроме меня, понимаешь, блять?! Ты, сука, разболтал это всем, кроме меня! — Хочешь сказать, тебе было бы легче, если бы ты знал?! — заорал в ответ Шпион. — Если в первый же день я подошёл к тебе и сказал: «Salut, Джереми, я твой отец»? Тогда тебе было бы легче?! — Да откуда я, блять, знаю! Ты ведь так этого и не сделал, грёбаный старпёр! Дождался ебучего момента, когда я подыхал, но даже тогда зассал рассказать обо всём! Из глаз Скаута брызнули слёзы; он закрыл лицо окровавленными ладонями и разрыдался, оседая на пол. Шпион молча глядел на него. Следовало что-то сказать. — Я был молод тогда. Звучит как оправдание. — Намного моложе тебя, mon ami. Ещё большее оправдание. — И я действительно испугался последствий. Скаут убрал руки. С полосами крови на лице он был похож на главного злодея фильма ужасов. — Но те пять лет, которые мы работаем на Манн.Ко, я действительно пытался хоть как-то исправить положение. — Ты избил меня по лицу манекеном, — хмуро сказал Скаут, — прищемил дверью, прилюдно оскорблял и ни во что не ставил. — А ты называл меня трикстером и лягушатником, насмехался над моими манерами и испортил кучу моих вещей, опрокинув на них свой «Бонк!» и Зломолоко, — Шпион потёр переносицу. — Не кажется ли тебе, mon ami, что в этом отношении мы квиты? Скаут открыл рот. Закрыл его. — Просто… если ты вдруг решишь вспомнить, сколько снайперских пуль и стрел не долетело до тебя, сколько турелей тебя не убило, сколько раз ты внезапно оказывался рядом с раздатчиком в полуобморочном состоянии, или сколько раз тебе удавалось убить вражеского Хеви почти одним ударом… не скажу, конечно, что все эти цифры были значительными… но мне бы хотелось, чтобы они оказались хотя бы двузначными, mon ami. Скаут молчал какое-то время. — Почему Том Джонс? — Не знаю, — просто ответил Шпион. — Думаю, твоей матери понравились бы его песни. Она была очень красива… хотя знаешь, она всё ещё красива, je pense que oui, хотя она намного старше меня… — Ты не держишь с ней связь? — Я… тогда знал только то, что у неё есть несколько сыновей, что она любит музыку, французский акцент и глупое имя Джереми. Et tout. — Ты походу, блять, даже только тогда понял, как меня зовут. — Я знал об этом раньше, si vous ne connaissez pas. Я имею доступ ко всем делам наёмников, в которых, помимо сведений о них, содержатся и данные родственников. Я знал обо всём ещё до того, как ты ввалился в общую гостиную на базе RED и сообщил, что отныне ты наш новый Скаут. И, entre autres, я никому ни о чём не рассказывал. Просто я не так хорошо играю в карты, если закатываю рукава до самых локтей. Скаут усмехнулся, заваливаясь набок и прижимаясь головой к бетонной стене. Кровь из его раны всё ещё текла, но теперь тоненькими струйками. — Охуенно круто. — Только прошу тебя, mon ami, не умирай ещё раз. Мне хватило одного спектакля. — Не парься. Бог сказал, что мы с ним встретимся ещё не скоро. — Даже знать не хочу. — Не скажу, что мне неинтересно, — довольно громко заметил Снайпер, и француз и бостонец вздрогнули, — но я несколько замёрз, а выстрелов снаружи почти не слышно. Если вы, ребята не против, я бы отправился дальше, пока мы не пропустили всё самое интересное. — Иди вперёд, — сказал Шпион. — Лучше уж смотреть на твою спину, чем знать, что ты идешь прямо за нами, размахивая своим… Снайпер заржал так, что из его швов снова пошла кровь. Ничего не говоря, он повернулся, махнул рукой и зашагал к выходу. Шпион приподнялся и, стараясь как можно меньше наступать на раненую ногу, подошёл к Скауту. — Когда всё это дерьмо закончится, — тихо сказал тот, пока француз вешал его руку к себе на шею и делал то же самое со своей рукой, — ты отправишься со мной в Бостон, понял? Мне кажется, ма безумно тебе обрадуется. — Improbable. Но… я попытаюсь. Они пошли — медленно, опираясь друг на друга и изредка шипя сквозь зубы, но пошли. — Шпион? — Нет. — Чо? — Не Шпион. Пересмешник сказал два слова — имя. Скаут высунул язык, чуть прикусив его, подумал. И повторил со своим бостонским акцентом. — Хочешь знать, где ты облажался? — Bien. — Ты сказал: «Я горжусь тобой». — И? — Ты, блять, сказал это на французском. — Bon sang, ты издеваешься. — Хех. Когда они добрались до выхода, выстрелы совсем прекратились.