Вместо глазных яблок

Джим плачет навзрыд, поджав под себя колени, и Себастьяну впервые в жизни хочется его застрелить. Застрелить со спины — он ничего не поймёт, ничего не почувствует. Блядский Мориарти, блядский пистолет, блядский кокаин — вся жизнь Морана. Херово как-то. У Джима безумные глаза. Совсем-совсем. Ганнибал Лектер продал бы душу за такие или захотел бы их вырезать самостоятельно, а потом вставить в свои глазницы. Воспалённое недосыпом воображение Себастьяна рисует Джима с пустотами в черепе. Вместо глазных яблок — кровавые выбоины, вмятины круглой формы. Моран тянет в рот полусотую сигарету за день, достаёт из-за пояса джинсов вальтер, чтоб действительно не вышибить этому придурку мозги. Он тащит Джима в ванную, где тот успокаивается настолько, что спустя две ампулы антидота, вмазанные в синяки, блядски спокойно говорит: — Ты стал моей нянькой, Моран. Себастьян закуривает пятьдесят первую сигарету за день, и пепел ссыпается прямо ему на ботинки. От дыма лишь въевшаяся в нёбо горечь и никакого успокоения. — Не захлебнись во сне рвотой, гений. Моран уходит в свою комнату, провокационно оставив пистолет на столе. Теперь Джим его не возьмёт. Абсолютно точно.

&&&

Их отношения настолько странные, что не поддаются описанию. Сценарий «офисный работник — работодатель» нихера не правдив, потому что они не занимаются тиражированием газет. Сценарий «заказчик — исполнитель» тоже не обоснован — они не занимаются курьерской доставкой пиццы. Сценарий «босс — киллер» самый правдоподобный, но совсем не оправдывает их грубо-болезненный трах на столе. Мориарти возвращается в офис, когда устаёт заниматься саморазрушением. Ему на почту через отдалённый доступ приходят письма с началом: «Дорогой Джим...» и что-то в этих конвертиках приводит его в экстаз. Он забывает о белых дорожках дури, о порезанных в запале пальцах, о сорванном голосе. Мистер Крэйнстоун просит помочь мистера М. убить его сестру, так как она унаследовала всё состояние после смерти родителей. «Моя благодарность не будет знать границ», — чернеют пиксели на экране. Мистер Крэйнстоун порядочный семьянин и занимает солидный пост в правительственной структуре Британии. Когда Себастьян заходит в кабинет, вытирая с ладоней кровь бумажной салфеткой, Джеймс счастливо улыбается.

&&&

С каждым днём Моран втягивается в это сильнее — блядски глубокий океан цвета весеннего неба становится чёрным, как глаза Джима, всякий раз, когда очередной день заканчивается свершёнными целями, убитыми людьми, навязанными порядками. На прошлой неделе Себастьян самолично стреляет в заднее колесо машины леди Крэйнстоун и при взрыве бензобака колесо корёжит настолько, что обнаружить в нём входное отверстие невозможно. У Джима рабочая лихорадка — он днями не спит, закидываясь антидепрессантами во время телефонного разговора о поставке оружия в Каир. Он делает какие-то записи дрожащими руками и буквы прыгают из стороны в сторону, путаясь в широком белом пространстве; зрачки напрочь сжирают радужку и глаза становятся угольно-чёрными. Джеймс доводит себя до нервного истощения, но добивается бесперебойной поставки афганского опиума на британский рынок. Когда он, вконец обессиленный, смотрит на безбожно курящего Себастьяна, то внезапно понимает, что не помнит, откуда на горле Морана взялся почти заживший алый порез. А ведь лезвие прошло совсем рядом с артерией. Спящий Джим беззащитней ребёнка.

&&&

После серии терактов британское правительство серьёзно начинает копать под мистера М. и Морану приходится подчищать концы настолько быстро, что вопрос безопасности куда-то девается. Когда пуля рассекает кожу на виске, Себастьян этого даже не замечает в азарте гонки. Ему удаётся скрыться от преследователей в сети запутанных улочек, но идти домой приходится пешком, впотьмах греметь ключами, искать пальцами замочную скважину. Джим сидит посреди коридора, но тут же вскакивает на ноги, едва видит силуэт Морана в дверном проёме. Маски на его мягком податливом лице сменяют одну за одной, но вся эта театральщина заканчивается настоящим — растрескавшимся, беспокойным. А ещё от Джима пахнет сигаретами. — Что-то не так? Джимми улыбается, как в блядской мелодраме, где через десяток секунд всех нахер взорвут. — Теперь всё так. Он целует с таким отчаянием, с такой болью, что можно задохнуться. Концентрат крышесносящего дурмана долбится в его венах запахом никотина, пороха и оружейной смазки. Поцелуй приносит эйфорию, сопоставимую с героином, но вскорости кайф проходит, а чтоб его повторить понадобится повторная дезинформация о том, что Себастьяна застрелили. Джим не рассматривает этот вариант.

&&&

Когда в дело впутывается Майкрофт Холмс, «игра» приобретает новые оттенки — Джим забывает, как выглядит шприц, зато узнает, как выдержать недели допросов и не сломаться. — Это всё? Право, я ожидал большего, — выхаркивает он вместе с кровью на пол. Время в камере течёт по-другому, Джим сам заставляет его так течь; он перетягивает предплечье времени жгутом, а потом развязывает и кровь начинает идти с неимоверной скоростью. Мориарти хочет, чтоб Лондон в ней захлебнулся или, как минимум, искупался. Почти три недели спустя, Себастьян встречает его — избитого и искорёженного — на конспиративной квартире. Джим улыбается разбитыми губами. — Я хотел захватить тебе магнитик с изображением королевы. Моран сдавливает его в мёртвой хватке, обнимает так, что от боли в рёбрах хочется выть. От Себастьяна пахнет сигаретами и порохом. Джиму кажется, что он сейчас умрёт от передозировки.

&&&

Рождество получается напряжённым — Джеймс летит на встречу с Майкрофтом, в то время как Себастьян устраняет небольшую проблему в лице их стукача. Процесс отягощается лишними проблемами, поэтому приходится задержаться. Моран добирается до дома к двум часам ночи и с порога понимает одну простую вещь — бывших наркоманов не бывает. Джима вставляет так, что он не различает цветов и звуков, не помнит, как Себастьян материт его и спрашивает, какую херню он влил в себя на этот раз. — Ветер, там только ветер, Себ, — Джимми водит пальцами по зелёно-бирюзовым венам. — Пощупай, ты тоже там есть. Моран вызывает врача, осведомлённого об их щепетильном положении, и ставит диагноз — несмертельно превышенная доза героина. Эвр растекается у Джима в голове. Он заходится сухим смехом, когда Себастьян швыряет его на кровать.

&&&

Безумная девочка с глазами весеннего неба однажды сбегает из темницы и врывается в их и без того ёбнутую жизнь. Её зовут Эвр, она ненавидит замкнутые помещения, свободные пижамы и своего старшего брата. Мориарти разделяет только последнюю категорию, поминая несколько неглупых поступков Холмса и тюремную камеру с шатающейся лампой под потолком. Джим ведёт себя с ней так, словно знаком всю жизнь и чуточку дольше — они вместе ходили по слепяще-зелёным полям рая под щебет диковинных птиц или слушали крики грешников в преисподней. Безумная девочка пожирает глазами ночной Дублин через огромное витражное стекло гостиной и холодный ветер играет в её растрёпанных волосах. Себастьян смотрит на неё и думает — всё херово — Джим и так на острие иглы, вкалывает мутновато-кокаиновое безумие прямо в сонную артерию, чтоб вставляло больше, а она предлагает ему поиграть в качестве рождественского подарка. Мориарти не откажется. Это точно. — Ты его любишь? — внезапно спрашивает Эвр. Ночной город к чёрту сжигает весеннее небо радужной оболочки и когда она оборачивается, в её глазницах обнаруживается лишь сажа. Себастьян тушит сигарету о край пепельницы и тянется за стаканом с виски. — Я просто слежу за тем, чтоб его череп не прошила пуля. — По сути одно и то же. Они молчат несколько долгих минут. Моран залпом допивает виски, Холмс полоумно закрывает глаза ладонями. — Ты знал, что он курит твои сигареты, когда думает, что ты больше никогда к нему не вернёшься? Себастьяну впервые хочется застрелить Эвр, но три года назад Джим тягостно выплёвывает изо рта: «Ты стал моей нянькой, Моран» и на его тонких венах проступают чернющие синяки, и кровавые выбоины покоятся на месте глазных яблок. Вот это всё — блядская жизнь Себастьяна и ему кажется, что она скоро подойдёт к концу. До начала большой игры остаётся чуть меньше года.