Отголоски будущего

Вот и пришло время собирать пожитки. Девушка обвела взглядом каюту. Здесь она провела самое счастливое время из всех ее последних прожитых лет. Все уже знакомое и привычное, можно сказать — родное. Несколько фотографий над кроватью — Дэн снимал, а потом распечатал на главном терминале. Ее собственный маленький терминал, на котором она научилась пользоваться инфранетом как следует, и поняла, насколько мир необъятен и разнообразен. Шкафчик, в котором постоянно заедает дверца на одной из полок… а она так и не собралась попросить Михалыча, чтоб исправил. И размытое, никакими средствами не уничтожаемое пятно на потолке, которое, как говорят, оставила сбежавшая от Полины перекормленная биоклавиатура. Её, Стэйси, личный островок покоя и безопасности. Но сегодня на КМ установят отремонтированный двигатель, и вечером мозгоеды полетят дальше. Без нее. Пожиток немного. Поболее, конечно, чем в день, когда она пришла сюда, но все равно — все поместятся в ее небольшом рюкзачке. Всё свое с собой ношу, ага — Стэйси невольно улыбнулась. Читалка со скачанными учебниками, инфокристалл с фотографиями, несколько цветных ракушек, камушков и прочих мелких сувениров, подобранных на тропинках разных миров. Самая ценная вещь — акулий зуб на шнурке. Кончик обломан, но этот талисман она уж точно сохранит на всю жизнь! Пара маечек, черная вышитая туника с Аль-Ханара, новые джинсы взамен старых обтрепанных, шорты. Старый, но теплый и уютный свитер, когда-то связанный мамой. И еще Дэнова рубаха. Стиранная-перестиранная и потрепанная на сгибах и манжетах, но… Как бы это объяснить? Эта вещь стала для нее как бы маленькой частью самого хозяина. Когда она надевала рубашку на себя или просто к ней прикасалась, как будто ощущала его присутствие. Стэйси зарылась лицом в мягкую фланель. Ее надо бы вернуть владельцу. Дэн тогда, несколько месяцев назад, сказал: отдашь, когда долетим. Вот и долетели… В его рубашке она чувствовала себя комфортнее и спокойнее. И к Маше давеча она тоже выбралась, надев ее — на счастье. Когда она шепотом позвала искин, Маша объявилась мгновенно, как будто ее ждала. Вращающийся безликий значок-логотип стянулся в одну сверкающую точку, а потом вспыхнул миниатюрным биг-бангом, и пустое темное пространство голоподставки вмиг материализовало привычный образ. Вернее, не совсем привычный: вместо Маши секс-бомбы возникла Маша домашняя. Одетая в мягкий вязаный пуловер и расположившаяся в уютном английском кресле с вязанием в руках. Чем-то похожая на ее маму, пока та еще не была увядшей и раньше времени состарившейся. И голос не такой как обычно: не капризно-кокетливый, насмешливый или ворчливый. А тоже домашний и как будто чуточку усталый и заботливый: — Подсаживайся сюда, золотко! Бери вон то кресло и подкатывай поближе. Так о чем бы ты хотела меня спросить: выходить тебе на этой остановке или проехать дальше, до Ново-Бобруйска? Стэйси тогда бросило в жар и в холод одновременно. Щеки и уши запылали так, что захотелось плеснуть на них водой, а то как бы волосы не загорелись. Ну вот откуда она знает?! — Эээ, да. Нет! Нну… в общем да. Не совсем, но… — Солнышко, так не годится, — Маша взглянула с укоризной. — Прежде чем просить совета у кого-то, нужно прежде всего разобраться с собой: чего ты сама хочешь от жизни. Ты же мечтала начать новую, самостоятельную жизнь и стать врачом? Учеба в местном колледже тебе позволит стать настоящим доктором, а не просто медсестрой. Это более высокий социальный статус, кроме всего прочего. И здесь ты не будешь совершенно одна, здесь у тебя есть как минимум двое знакомых людей, которые в случае нужды тебе могут помочь: Андерс и Агнес Юргенсены. По-моему, тут нечего решать. Твоя мечта сама падает тебе в руки. Разве не так? — Маш, я это, конечно, понимаю, ну, что здесь в самом деле лучшая перспектива и всё такое… Лучше и быть не может. Но… но, может быть, отложить учебу еще на один год? — Девушка совсем смутилась, отвела взгляд. Эх, зря она начала этот разговор, давно не ощущала настолько мучительного стыда! Маша удивленно подняла брови: — Солнышко, но почему? После того, как ты решительно удрала из дома практически с пустыми руками, бросилась, как говорится, головой в неизвестность? После всего, что ты пережила? Но ведь ради этого ты и убегала, разве нет? Ты боишься?! Или тут что-то другое? Стэйси пересилила себя и взволнованно зачастила: — Маш, я не боюсь… То есть я не этого боюсь — остаться и начать новую жизнь. Тут дело в другом… Я раньше думала, что самое главное в жизни — это получить профессию, быть самостоятельной и успешной в карьере. А сейчас я не уверена, что это самое важное. Может, гораздо важнее быть просто счастливой? — Ничего себе, просто! Девочка, счастье — очень непростая вещь! До того непростая, что до сих пор универсального определения счастья не существует. И кстати, каким образом полученная профессия и самостоятельность могут помешать счастью? — Маша с интересом взглянула на девушку, скорчившуюся в кресле. — Я чего-то не знаю? Солнышко, в чем проблема? Чего же ты боишься? — Дэн… Я… Я так боюсь его потерять! — Ах, вот оно что… Стэйси, но ведь невозможно потерять то, чего ты не имеешь… — Значит… он меня нисколечко не любит?! Совсем никаких чувств ко мне у него нет?! — Стэйси на миг показалось, что мир вокруг падает и она повисает в полной пустоте. Голос ее тоже упал: — В общем я могу его понять. Кто я такая… — Солнышко, а вот этого я не говорила! Но, — Маша смотрела грустно и сочувственно, — с нами, девушками, это бывает: сами вообразили себе невесть что, сами задали вопрос, сами ответили и сами же расстроились. Стэйси, золотко, упаси тебя боже задать вопрос: «ты меня любишь?» любой особи мужского пола! Это, знаешь ли, самый сложный вопрос всех времен и народов для ХY-особей. Способный многих из них в настоящую панику вогнать. — Маш, да ты что, конечно же я такой вопрос никогда не задам! Но вообще-то почему парней о таком нельзя спрашивать?! — Видишь ли, особи мужского пола вообще не особенно склонны рефлексировать над своими переживаниями. И уж совсем не умеют на эту тему говорить. Забудь про книги и сценарии фильмов с романтическими признаниями. Их пишут женщины. Мужчины и романтика — это очень редкое сочетание! И вообще, на прямой и однозначный ответ они способны лишь в том случае, если речь идет об очень простых чувствах. Например: ты жрать хочешь? Вот тут тебе мужчина способен дать однозначный ответ, потому что знает, чувствует он голод или нет. — Маш, но я же серьезно! — Стэйси страдальчески сжала голову руками. — А ты… — И я серьезно, золотко. Любовь — слишком сложное чувство, чтобы человек был способен с ходу ответить: да, я в самом деле его (или ее) люблю. Вот ты сама уверена, что Дэна любишь? — Конечно, — девушка думала, что покраснеть еще больше невозможно. Оказалось — возможно. — Я уверена… — А откуда такая уверенность? — перебила Маша. — Вот скажи мне, а за что ты его любишь? Почему именно его? — Ну, он совсем не такой как другие… Стэйси замялась и с ужасом поняла, что не может четко и ясно сформулировать, почему ей нравится Дэн. Да неужели это так важно?! Главное, она чувствует: рядом с ним ей хорошо и спокойно. Без него мир такой… такой неприветливый. Маша заметила ее замешательство, но вместо того, чтоб прийти на выручку, добавила смятения. — Какие другие? Ведь у тебя до сих пор было не слишком много опыта общения с противоположным полом. Твой отчим и его окружение — не в счет. Вот сама подумай: Дэн, если не считать имплантов и процессора, совершенно обычный парень. Заурядный, можно сказать. Бывают красивее, умнее, талантливее, обаятельнее. Может быть ты во время учебы в колледже именно такого и встретишь. Какого-нибудь симпатичного будущего доктора, кто знает? О, погоди-ка, секундочку. Вот только дам виртуального подзатыльника одному не в меру любопытному члену экипажа…

***

Все полностью он конечно не расслышал. И слух киборга имеет свои границы, а звукоизоляция кают была достаточно качественной. Тем более что временами Машка переходила на нежнейшее пианиссимо и при этом ехидно показывала ему виртуальный кукиш. Но тем не менее, он слышал достаточно. Как он мог так тупить? Упорно не замечать очевидные вещи! Эмоциональные качели, резкие всплески гормонов при его появлении, прикосновении, взгляде. Учащенное сердцебиение, скачки давления и настроения. Система терялась, не в состоянии поставить диагноз, а ведь он был ясен как солнышко: Рыжая влюбилась. В него! В него?! Правда, она не ходила по кораблю с блуждающей улыбкой и затуманенными счастливыми глазами, как Полли, не мурлыкала очередного хита «Генома» в духе «я встретил тебя у вокзала и красками жизнь заиграла». Но основные симптомы-то были налицо! Или… он просто не был готов к тому, что кто-то полюбит его по-настоящему? Не только воспримет как друга и члена команды. Не заинтересуется им, как редким атипичным представителем человеческой расы, а искренне привяжется и будет испытывать те самые чувства, которые так трепетно воспеваются всей человеческой культурой. Не готов, потому что не чувствовал себя достойным? Или не готов, потому что не знает — что теперь с этим делать? Ему это надо? Нет, не так. Сможет ли он? Способен ли он??? Все его предыдущие потихушные изыскания в области любви говорили о том, что взаимные чувства — не облигатное явление и даже не такое уж частое. Ситуация, когда кто-либо влюблен безответно и объект страсти не может (не хочет) ответить взаимностью, в жизни случается сплошь и рядом. Да хоть бы того же Теда взять. Не раз хвастался, сколько девиц в разных концах галактики сгорали от любви к нему, готовые отдать ему не только свое нижнее белье, но и сердце. А он покидал их, так и не испытав пламенных чувств ни к одной из них. Неет, Тед на роль консультанта не годится. А времени на долгие раздумья не остается. Вскоре ремонт корабля закончат и нужно будет вылетать. Рыжая останется здесь, на Гидре. И не факт, что они когда-нибудь в обозримом будущем увидятся. Этот сектор лежит слишком далеко от их обычных маршрутов. Значит, они скорее всего потеряют друг друга. Насовсем. Разговоры с Тедом такими уж бесполезными не были. Дэн помнил один такой разговор: — Ну какой смысл настраиваться на серьезные отношения, при нашей-то работе? — Лендер обреченно махнул рукой. — Для того, чтоб сойтись серьезно, космолетчику нужно или летать вместе со своей девчонкой, или хотя бы работать на рейсовике. Чтоб иметь твердый график и регулярные выходные в порту приписки. А так, как мы — сегодня здесь, завтра там, послезавтра — еще хрен знает где, и видеться раз в полгода — такого никакие отношения не выдержат. Ни одна баба такое долго терпеть не будет, хоть влюбляйся, хоть не влюбляйся. Чувства, они, знаешь ли, постоянной подпитки требуют. На расстоянии довольно быстро вянут. — А как же Кира? — спросил он тогда у Теда. — Нууу, Кира, она… особенная, — Тед глядел бодрячком, но голос его несколько поскучнел. Выдавая то обстоятельство, что роман с Кирой тоже, вообще-то, развивается ни шатко, ни валко. Тед прав. При таком образе жизни у него нет шансов завязать не то, что роман, а хоть бы и дружбу. Тед и Полина, будучи экстравертами, хотя бы сходились с потенциальными партнерами легко. А он, с учетом того, что он эээ… не совсем человек, и отношение в обществе к ему подобным мягко говоря… настороженное, то… То есть в ближайшем обозримом будущем ему придется довольствоваться тем кругом общения, который у него уже есть. Тем тревожнее, что этот (и без того узкий) круг покидают люди, которые ему небезразличны. Сначала Полли, теперь вот Рыжая… Не надо себя обманывать, ему будет ее очень недоставать. Достаточно ли ему тех, что остаются? И насколько долго они там останутся? Как показывает жизнь, экипажи кораблей не так уж долговечны, какими бы прочными ни казались узы, связывающие людей. Годы идут, люди меняются, меняют жизненные приоритеты, партнеров и место работы. Уходят на пенсию, наконец. Дэн не привык делиться своими раздумьями о будущем, но это не значит, что он об отдаленной перспективе не думал. Думал, и часто. Особенно с того самого дня, когда капитан, раздосадованный терками команды с Вадимом, в сердцах пригрозил, что продаст корабль и распустит команду. Тогда он испытал прилив самого настоящего ужаса — при мысли о том, что его, с таким трудом обретенный, уютный и безопасный, мир может очень легко рассыпаться. В тот раз пронесло, но кто знает, как долго еще нервы (и больная спина) Станислава Федотовича выдержат переносить все эти передряги? Везение, оно не вечное — не далее как позавчера капитан с доктором опять разговаривали на эту тему. Слишком чувствительный слуховой аппарат порой бывает не в радость, а в тягость. Некоторые разговоры людей лучше бы и не слышать. Не слышать, как в очередном баре какой-нибудь очередной старый знакомый Теда в очередной раз с удивлением спрашивает: «Гризли, а ты все еще летаешь на том старом корыте?! Старик, с твоим-то талантом и везением ты бы мог найти место получше! Я слышал, Боб Фингер, да, тот самый Боб, который все время мотается на гонки, ищет к себе на «Галактическую Ласточку» хорошего летуна. Там и перспективы, и зарплата куда выше. Ведь Боб бы тебя взял с руками и ногами!» И не слышать, как Тед с преувеличенным оптимизмом отнекивается, что-де в его жизни деньги и карьера — не главное, а главное — своя родная команда и романтика вольных дальнобойщиков. Порой не очень убедителен в его голосе оптимизм… Хорошим навигатором тебя делает способность просчитывать ходы далеко вперед. Неважно, прокладываешь ты трассу корабля в космосе или свой собственный жизненный маршрут. Насколько он себя помнил, постоянно прикидывал варианты своих поступков и их возможные отдаленные последствия. Не только в звездных картах, но и в жизни важно учитывать массу переменных, которые помогут не только сократить время в пути, но и не убиться об астероид… Короче, выжить. Причем решения приходилось принимать только самому, на основе наблюдений и короткого жизненного опыта, довольствуясь минимумом фактов, логикой и интуицией. И даже теперь, когда появилась возможность советоваться с людьми, полагаться приходится прежде всего на себя. Потому что люди тоже нередко оказываются столь же неопытными и беспомощными в сложных житейских ситуациях, как и ты. И, как показала жизнь, слишком часто принимают неверные решения. А еще жизнь показала, что и верное решение, но принятое слишком поздно, ничем тебе не поможет. Соломку подстилать надо вовремя. Но как? Машка правильно сказала, ХУ особи не умеют словами, у них лучше получается через действие. Так какого черта ты сидишь и ничего не делаешь, Рыжий?! И что ты можешь сделать??? Как жаль, что тогда зазвучал сигнал тревоги! Тогда, когда музыка била в унисон с его сердечным ритмом… или наоборот? Сердце (к черту программу!) подстраивало ритм к ритму музыки, толчками разгоняло кровь, выплескивая адреналин и превращая его в эндорфины, раскачивая эмоции и поднимая волну странной, ранее незнакомой эйфории. И Рыжая (он это чувствовал!) испытывала нечто подобное, эмоциональные качели. Вперед-назад, вперед-назад и с каждым разом взлетая выше и выше… Черти бы взяли тот «sos» не ко времени… Ведь могло бы получиться, если бы… Интересно, а почему люди при поцелуе трогают друг друга именно губами??? Чувствительная область? Но ведь, например, подушечки пальцев тоже очень чувствительные, но поцелуями прикосновение пальцев почему-то не считается. Рыжий навигатор отключил внутреннее вирт-окно, поднялся и пошел в тренажерный зал. Главное, договориться с Машкой, чтоб в этот раз им ничего не помешало.

***

Стэйси, поколебавшись, встала. Перед смертью не надышишься. Сколько время не тяни, а все вещи уже собраны, примерно часа через два Андерс Юргенсен прилетит за ней, чтоб забрать с «Мозгоеда» — сначала к себе домой, на остров, а потом, когда оформят документы, он отвезет ее в кампус. Обо всем договорились, все продумано, решение принято. Маша все-таки умница! Она-то, Стэйси, даже и слова такого не знала: «фрэндзона». Наверное, она права в том, что расставание может стать тем толчком, который сдвинет отношения с мертвой точки. В любом случае покажет, насколько они нужны друг другу. И, на самом деле, для отношений нужны двое, и если тот, другой, не хочет — насильно мил не будешь. Вроде бы даже и приняла это, смирилась. Все разложено по полочкам, все «за» и все «против». Она даже с Вениамином Игнатьевичем поговорила. Точнее, он сам начал разговор, войдя к ней в каюту с запечатанным конвертом. — Стейси, вот, возьми — я тебе рекомендательное письмо подготовил. И еще… — Вениамин Игнатьевич нерешительно замялся, словно не зная точно, как начать разговор и стоит ли его начинать. — Перед тем как перейти на должность судового врача, я долгие годы вел активную медицинскую практику. Большое отделение, высокая должность, масса больных, консилиумы, семинары, отчеты и куча иной бюрократической писанины, масса побочной рутинной работы, не имеющей ничего общего со спасением людей. Совершенно избыточной. От которой человек изматывается и не чувствует никакого удовлетворения. И постепенно выгорает, понимая, что сил не остается на настоящую нужную и полезную работу. А еще на исследования, на разработку новых методик лечения. Накопленные за годы материалы наблюдений лежат мертвым грузом, а у тебя нет ни времени, ни сил, чтобы их разобрать, систематизировать, сделать выводы. Нет сил и времени читать новейшие научные публикации по теме. Это называется стагнация. Знаешь, что такое стагнация? Стэйси кивнула. Доктор смущенно кашлянул, немного помолчал и продолжил:  — Когда подвернулась возможность уйти от всего этого, я так и сделал. Некоторые говорили: дезертировал, чтоб тихо и спокойно отсидеться на должности судового врача. Разумеется, судовой врач тоже нужен и на его долю вполне может найтись немало напряженных моментов, но по сравнению с моей предыдущей работой эта работа — просто отдых. И главное, наконец-то я мог заняться давно задуманной диссертацией. Без давления и обязательных сроков, просто ради удовольствия привести в порядок результаты многолетней практики. А теперь, когда постепенно прорисовывается костяк диссертации, я чувствую - мне начинает не хватать настоящей работы. Лечить людей — это призвание. Сейчас, после катастрофы на Гидре, я понял, насколько для меня важно не отсиживать ставку, перебирая блистеры и клистиры, а по-настоящему помогать людям. — Я к чему это все клоню, — Вениамин Игнатьевич усмехнулся, — я рад за тебя и считаю, все у тебя получится! У тебя есть все задатки, чтоб стать настоящим врачом. Какую бы ты ни выбрала в дальнейшем специализацию, детского врача или, может, терапевта, или даже хирурга — у тебя получится. Или… если вдруг ты захочешь быть просто судовым врачом на небольшом транспортнике — имей в виду: тебя здесь примут с распростертыми объятиями… Стейси снова вздохнула. Ну чего ей еще нужно?! И посоветовалась, и «благословение» от Вениамина Игнатьевича получила с (можно сказать) приглашением в будущем занять его место… а значит, и возможность вернуться в команду, теперь уже полноправным членом мозгоедского экипажа. Все, хватит уже кваситься, хватит откладывать то, что давно пора было сделать! Она сняла с руки комм и положила на столик при терминале. Больше не будет им пользоваться. И этот момент неожиданно болезненно отозвался в душе. Как будто этим окончательно разорвала связь с остальными мозгоедами. На слегка загорелой коже руки осталась бледная полоска - последнее напоминание об этом. Взяла со стола аккуратно сложенную рубашку, еще раз потерлась о мягкую фланель щекой. Открыла дверь каюты, намереваясь шагнуть направо, в сторону навигаторской каюты, и, вздрогнув, застыла. Слева, со стороны тренажерного зала доносились аккорды неолатино. Дверь не была плотно закрыта, небольшая щель приглашающе светила в полутемном коридоре. Чувствуя, как холодеет в груди (и как разгораются жаром щеки и уши) Стэйси потиху приблизилась к двери. Да, точно! Это же та самая мелодия, «чика дульче», под которую они тогда с Дэном танцевали! Она, затаив дыхание, потянула дверь на себя: — Дэн?

***