Ляля

      Сознание умерло. Оно долго шло к пограничной черте, преодолевая заслоны памяти, никак не хотевшие отпускать. Воображение рисовало картины битвы: одни войска, облачившись в горе, оправдание и любовь, сходились, как волны с берегом в шторм, с другими. Те же, в тяжёлом снаряжении из боли, вины и неизбежности, брали верх раз за разом, заставляя противника отступать. Битва шла постоянно с тех пор, как сознание ушло во тьму. Стройные римские легионеры и безумные варвары. Пахло кровью, но никакой крови не было. Только воспоминаниями сочилась душа. Но сегодня сознание умерло.

***

      В конце ноября снега в Москве было достаточно, чтобы тебя заставили вытащить санки с балкона. Там, где не проходилась лопата дворника, толстый слой снега хрустел под ногами и поскрипывал под полозьями санок, которые рука, ведомая угасающим сейчас сознанием, тащила за собой. Грязные кучи у самых дорог впечатляли высотой, но не подходили для катания. Но Лялька так не думала. Она кричала: «Хочу с этой, хочу!» - и молотила ногами по своему транспортному средству. Собственный смех сознание помнило, но не могло разобрать.       Катались с грязной горки. Лялечка, тогда розовощёкая девочка лет пяти, ещё не чётко выговаривающая слова, так и норовила завалиться на бок, измазав комбинезон. Сознание всё ещё не разбирало свой смех, но знало, что смеялось тогда. Ляля могла кататься вечно, заставляя поднимать ей санки. В это время темнеет быстро. И очень красиво смотреть на поблескивающие в свете фонарей снежинки, падающие с тусклого московского неба.

***

      – Я, Олег Михалыч, думаю, что работа — не самое важное! Вы вот на пенсию когда выйдете, что, смысл жизни потеряете? – женщина лет пятидесяти, попыхивая папиросой, сидела в старом кресле. Напротив, на драном от кота диване, её собеседник с трубкой.       – Некоторые и до смерти работают, – усмехнулся Олег Михайлович в усы. – Что же, придумаю новую цель! Буду выращивать помидоры и ходить на зимнюю рыбалку.       – Да вы и с Лялькой-то выйти не можете, какая там рыбалка! – девочка как раз появилась в поле зрения. Взрослые не обращали на неё внимания. Ляля опустилась на пол и заглянула под диван в поисках кота. Сознание снова вспомнило свой смех и как ему не нравился дым. Женщина в кресле погасила сигарету, но Олег Михайлович продолжил дымить трубкой.       – И что же важнее, дорогая моя? – поинтересовался он у женщины, будто не замечая копошения ребёнка у своих ног.       – Что толку от вашей работы? Деньги, уважение, хорошая пенсия? Вон, поглядите, – она кивнула на девочку, привлекая внимание мужчины. – Сколько у неё ещё своих Лялек будет. Ничего так долго не живёт, как внуки!       Кот нашёлся под креслом. Громко мяукнув, он уведомил присутствующих, что в коробке видал этих внуков.

***

      – Ненавижу это имя! – Ляля бросила подушку в стену, за ней ещё одну и учебник по математике. «Туда ему и дорога», - согласилось сознание.       Дело было в паспорте. Точнее, дело было в имени, но паспорт подлил масла в огонь. Сейчас он лежал на столе, как изгой, и красовался новой обложкой. Ляля, получившая немало прозвищ в школе, вымещала злость на нём — игнорируя. Не нужен ей никакой официальный документ. Она будет называть себя, как хочет. Сегодня это будет Джессика из её любимого сериала, а завтра Джульетта из книги. Её обрадовало бы и любое другое, русское имя, не детское и игрушечное, а настоящее, взрослое, как у всех. Но её назвали Лялей.       – Ненавижу это имя!       Память, обманчивый спутник угасающего сознания, многое путала и меняла местами. Но тот день она воспроизводила так, будто это было вчера.       В тот день Ляля не вернулась домой с прогулки. Подруги не видели её. Никто не видел, куда она ушла. В её комнате нашли обожжённый паспорт с закрашенным чёрным именем и обрывки семейного фото. Человеку не трудно потеряться в большом городе, если он этого хочет. Но Ляля потерялась не в Москве, а в жизни. Её нашли ночью.       Сознание болезненно сжалось, повторяя голосом рации: «Девочка, четырнадцать лет, спрыгнула с крыши. Повторяю! Девочка, четырнадцать лет, спрыгнула...»

***

      Сознание умерло. Память, вот уже неделю истязавшая его в перерывах между войнами, рисуемыми воображением в бреду, наконец-то замолчала. Светлее не стало, ведь глаза ничего не видят. И в больничной палате ночь. Только утром солнце осветит лицо ослепшего от потрясений больного человека, мертвенно-бледное и спокойное. В последнем сражении двух армий победила та, что несла знамя любви. Любви к единственному имени, оставшемуся в памяти.       Лишить себя жизни — неверное выражение. Не себя, а кого-то. Жалеть о ней будете не вы. Ваша смерть — это всегда испытание для других. Ваша жизнь вам не принадлежит. Не покушайтесь на неё. (т/с «Шерлок»)