Оковы свободы

      Чем дольше продолжался их путь, тем холоднее становилось. Эльф передернул плечами, все еще привыкая к новым неудобным доспехам, которые хоть как-то могли защитить от холода вместе с меховой накидкой. Заслышав кашель позади, он едва развернул корпус тела и вздохнул, резко остановившись. Когда за локоть схватили, почти на уровне инстинкта хотелось стряхнуть чужую руку и припечатать человека к какой-нибудь обледенелой каменной стене (и неважно, что в зоне видимости были пока только одни снега), но удержался, стиснув зубы и раздраженно зашипев, заставляя хватку ослабнуть, однако в следующий же момент пришлось лишь придвинуться ближе, помогая устоять на ногах. Сильный кашель вновь сотряс мужское тело, и человек, кутаясь в потрепанную мантию и темный плащ, почти полностью скрывающий лицо, покрепче перехватил древко посоха, опираясь.       — Видны огни города, недолго осталось, — воскликнул он громко, пытаясь перекричать пургу.       Спросите Фенриса, как он до такой жизни докатился, – ответить не сможет, как бы ни старался.       Перекинув руку спутника через плечо, эльф продолжил шагать дальше в неудобных и непривычных сапогах. В Вольной Марке было достаточно тепло, когда они отправлялись, но хорошо хоть этот маг додумался предупредить о возможных морозах, а Фенрис предусмотрительно сбагрил все ценное хоуково барахло с их путешествий, которое та не сильно зажимала, если то не была какая-нибудь эльфийская херня, которую бы оценила ее недалекая подружка, еще задолго до того, как вся эта боломуть с вышедшей из строя системой началась. Кошель с оставшимися на дне монетами висел на поясе, неслышно позвякивая с каждым тяжелым шагом.       В небе зияла дыра, а из нее кишмя ломились демоны и прочая нечисть, от которой у Фенриса кровь вскипала, а лириум выжигал кожу изнутри; одни сводили концы с концами, намереваясь нажить и те малые крохи, что остались у путников, а другие бежали, словно стадо, пытаясь спасти от неизбежного. Андерс лечил его раны все чаще, игнорируя ругань на иностранном языке и недовольное шипение, и думал, что тот с удовольствием уже давно вырвал бы сердце из его медленно и тяжело вздымающейся груди. Эльф нервно вздрагивал, даже если он едва касался кожи, поправляя бинты, и маг фыркал про себя, привыкнув к этому после стольких лет сражений плечом к плечу. Целителю и самому не хотелось бы в лишний раз расходовать свою силу, но Фенрис раз за разом лез на рожон, прежде чем Андерс уговаривал его отступить; «задумчивый эльф» – Варрика под боком не хватало явно, последние дни большую часть времени они проводили безо всяких пустых разговоров, в гробовом молчании – с каждым разом сопротивляется все реже, умом понимал, что иначе и сгинуть недалеко, даже не храбро сражаясь до последнего, а от заражения крови, от ее потери, от банальной усталости.       Причин подохнуть, как собака, так, что о тебе никто и не вспомнит, было предостаточно. Фенрис так много раз говорил Андерсу заткнуться, а тот, спустя время, продолжал, потому что его вся эта бессмысленная белиберда успокаивала и не давала сойти с ума, пока эльф был готов умолять попридержать историю об одном из своих побегов до поры до времени или вовсе сломать челюсть, чтобы уж наверняка, чтобы мучился каждый раз, пытаясь издать хоть один связный звук. Маг все равно продолжал, заплетаясь, едва двигая посиневшими губами, а теперь каждое слово давалось ему с трудом, в горло будто залили яд напополам с кислотой и разбавили, решая проверить, как долго сможет продержаться. Каждый новый приступ кашля становился пыткой, Андерс чувствовал, как пыль скрипит на зубах, ощущается, оседая на горло, и иногда думал, что умрет, так и не увидев города: ветер поднял в воздух со снегом еще и безжизненные пески, а в легких оседала пыль, так что ему хотелось выплюнуть их вместе с кашлем и кровью из разодранной глотки. Маг дожевывал оставшиеся корешки эльфийского корня, который не произрастал на безжизненных, убитых Морами землях Андерфелса, те бесполезные кусочки, из которых нельзя было сделать и самой мелкой припарки или пары капель целебного зелья, но которые жаль было выбрасывать; от одного вкуса почти тошнило и выворачивало наизнанку, особенно учитывая, что не ели они уже несколько дней. Да уж, хорош целитель, который не то, что других, себя вылечить не может.       Фенрис с самого начала говорил, что он окончательно спятил, что его демон выел ему и тот жалкий остаток здравого смысла, что оставался, потому что «какого демона тебя, подрывателя андрастианской церкви и беглого Серого Стража, понесло в самое, что ни на есть, пекло, туда, где неровен час, как Орден окажется у власти, а каждый поголовно почитает Создателя и невесту его, как смысл всего своего жалкого существования?». Андерс слушал, а потом рассмеялся как-то не к месту, голову вздернул к небу и:       — Все равно недолго осталось, хоть на родину напоследок посмотрю. Разница, где умирать?       Однажды, еще когда небо было цело и на него смотрели в надежде, не с опаской, маг пытался покончить с собой, но прежде, чем успел, эльф его остановил и избил, чтобы потом схватить за ворот грязной мантии, пытаясь вытрясти всю дурь. Кричал, что не позволит так легко отделаться, что все последующее его существование – наказание, которое нужно принять, потому что Хоук своего друга зачем-то пощадила, хотя тот предал ее (и не только), и Фенрис даже не сразу понял, чего ради. Андерс молил о смерти (или демон внутри него), считал, что должен умереть, что миссия исполнена и в жизни нет больше никакого смысла. Тогда Хоук, сама того, возможно, не ведая, не пощадила его, озвучив приговор. Пасть от чьей-то руки легче, маг готовился именно к этому, а Защитница ему, мол, делай, что хочешь потом со своей жизнью, руки я марать не собираюсь, исправляй то, что натворил. Андерс не мог исправить, он считал, что поступил правильно, что война все равно началась бы, а оттягивать неизбежное – глупо. Его жизнь, которую ему даровала Страж-Командор, сама была похожа на отсрочку приговора. Целителю, видимо, все равно не суждено дождаться Зова – демоны настигнут его раньше. Андерс верил в то, что делал, верил до конца, верил и теперь, но груз вины все равно тянул, вниз, на самое дно, а эльф держал его, удушая, не давая сдохнуть раньше, чем хотелось бы. Фенрис шел рядом, хотя его никто не звал, «чтобы ты Тедас не уничтожил раньше времени» (будто бы он мог еще что-то сделать, будто у него, Андерса, еще остались силы), и годами ранее маг бы издевательски поинтересовался истинной причиной, а тут пожал плечами, будто бы плевать, поправляя вещевой мешок на плечах.       Когда глава, носящая название «Киркволл» (с темными пятнами чернил, с алыми разводами, въевшимися в страницы), в их жизни закончилась, не осталось ничего. Фенрис, жаждущий свободы, избавившийся от хозяина и предательницы-сестры, не представлял, что ему делать дальше, как бы Хоук не пыталась ему помочь. Андерс, своими спорными методами добившийся лишь войны, тоже понял, что никогда не сможет быть свободным. Руки, связанные прошлым, словно цепями, тянутся к свету и свободе, но ни того, ни другого нет. Свобода казалась другой, от нее должно было стать легче, чтобы камень с души свалился, чтобы груз упал с плеч. На деле у нее был вкус металла горькой крови и тошноты, подкатывающей к горлу повсеместно от выжженных дотла деревень, от ужаса, застывшего на лицах простого народа, от вида обугленных тел. Свобода пахла смертью, рассевшейся в воздухе пеплом и смрадом, гнилью и падалью разлагавшихся трупов, поеденных паразитами. Фенрис фыркал невесело, разводя руками, выдыхал едва слышно: «Это и есть твоя хваленая свобода, маг?», и Андерс отвечал пустым взглядом, в котором нельзя было что-либо прочесть – нечего. Свобода отличалась от представлений, а возможно причина была в том, что они до сих пор так и не смогли ощутить ее вкуса и вряд ли когда-то смогут. Даже если свобода представляла собой мольбу о скорой смерти, они все еще хотели ей научиться.       Силы медленно покидали тело, и маг навалился на спутника почти всем своим весом; тот, словно ожидая, крепче перехватил рукой чужую поясницу, помогая устоять, остановившись. Андерс смотрел на него долгие мгновения слезящимися от снега, ветра и пыли глазами, а потом сильнее стиснул пальцами в скользких перчатках фенрисову накидку на его плече, кивая на безмолвный вопрос: можно двигаться дальше.       Ночами эльф втирал в эти самые пальцы, почерневшие от морозов, ледяной бальзам, размазывал остатки по бледной коже с ярко горящими веснушками, чтобы целитель, плохо приспособленный к холодам, доживал до утра. Ночами они прятались от пурги и пыльных бурь, Андерс непослушными руками вызывал огонек, пытаясь согреться; Фенрис морщился раздраженно, но всегда придвигался ближе. Ночами они жались друг к другу, кутаясь в меховые накидки, которые плоховато спасали от ночных заморозков, касались друг друга, давясь невозможностью придвинуться еще ближе, и целовали друг друга, пока еще была возможность. Ночами Андерс плохо спал, кошмары и зов демонов не отступали, и Фенрис будил его, зная о том, как сложно было теперь сопротивляться грехам, затыкал рот своей ладонью, в которую маг иногда тут же впивался зубами, прижимал ближе, обездвижив, как делал прежде неоднократно во тьме опустевшей лечебницы, пока совсем близко шумно разбивались оземь капли воды. Днем едва ли отдохнувшие путники трогались дальше. Днем уже Фенрис мог кричать на него, бессильно стискивая кулаки, когда маг снова говорил что-то не то. Днем они не думали о том, что времени, отпущенного им, оставалось всего ничего, не до этого как-то было. Днем не было мыслей о том, что у них – именно у обоих – не осталось ровным счетом ничего: только они, только не проходящие рубцы и шрамы на коже вместе с покалеченными жизнями, подходившими к концу, только свобода, которая теперь не значила ничего.       Когда до его родной деревеньки оставалось всего ничего – только и всего, что преодолеть высокий холм, – Андерс вдруг вскинулся, подгоняемый внезапным порывом и приливом сил, хрипло смеялся, заходясь удушающим кашлем, и все оглядывался назад, на Фенриса, будто подгоняя, зовя за собой. Тот шагу так и не прибавил, покачав лишь головой, поправив мешки на плече, смотрел себе под ноги, чтобы не спотыкаться, как этот глупый маг. Он поднял взгляд, лишь когда вдруг стало тихо, только ветер шумел; Андерс, преклонив колени, пачкая их в грязном снегу, смотрел прямо. Неторопливо приблизившись, эльф проследил его взгляд. Выдохнул. Поправил сдернутый капюшон плаща человеческого мужчины и удержал руку на его плече. Ладони коснулись обледенелые пальцы, и Андрес, наконец, выдохнул тоже, прикрывая глаза.       Насчет огней они не ошиблись – город действительно горел.