Шепот грядущего

      Вдалеке от родного дома, в чужой стране, в обстановке, когда смерть оказывалась не гипотетическим где-то там потом завершением жизни, а ближайшей соседкой здесь и сейчас, многие начинали верить. Не обязательно в Бога, но в плохие приметы, оберегающие амулеты, пророчества или призраков.       И когда после очередной передислокации на север Афганистана их полевой госпиталь оказался в непосредственной близости от пещеры Грит-Машур, сакрального места окрестного населения, никто не смог противиться искушению. Как гласили легенды – там каждый мог узнать имя своей судьбы. Нужно было лишь внимательно слушать и искренне верить. Эти странные толки, неизвестно как просочившиеся на закрытую английскую военную базу, оказались необычайно живучими и заразительными. Кто-то в шутку, кто-то на полном серьезе, но каждый захотел услышать предсказание о своем будущем. Так и Джон Уотсон, еще год назад бывший прожженным материалистом, здоровым циником и просто обыкновенным британским врачом, не обошел это своим вниманием. Двигало ли им любопытство или скука – что, в общем-то, было одним и тем же, – неизвестно, но и он оказался не в силах противостоять поветрию на посещение необычной пещеры.       Хотя, на самом деле, предсказания ему были не нужны. Наконец-то капитан Джон Уотсон, получивший прозвище «Три континента», всегда искавший новые впечатления и до бесконечности расширявший горизонты, отплывший так далеко от родного берега, что оказался почти на противоположной стороне земного шара, приобрел в жизни некоторую стабильность, ощутил такое редкое умиротворение. Анна Ларди, медсестра их госпиталя, в последнее время занимала все его мысли и чувства. И это было взаимно. И хотя они пока еще не говорили серьезно о совместном будущем, но Уотсон, зачарованно глядя между поцелуями в её бездонные синие глаза, все чаще представлял себе маленький домик в пригороде Лондона и парочку веселых ребятишек во дворе. Не завтра и не через месяц, но когда-нибудь потом. Когда кончится контракт. Когда все будет ясно. Определенно. Стабильно.       И несмотря на это, Джон все же тоже оказался в Грит-Машур, как и прочие его сослуживцы, те, кто восторженно рассказывал о точности предсказания, и те, которые напоказ снисходительно пожимали плечами, а на деле по-тихому толковали и проверяли невнятные пророчества.       В отличие от виденных им пещер, глубоких, сырых, плачущих каменными слезами сталактитов, эта была светлой и сухой. Ничего загадочного и мистического. Если бы не узкая еле заметная тропинка, вьющаяся сквозь камни и кустарник, Джон бы и не нашел ее (благо, подробные рассказы очевидцев помогли найти нужный левый поворот). Но здесь хотя бы не наблюдалось никаких навязчивых следов присутствия людей в виде заборчиков, указателей, пришпиленных подношений всем возможным богам или духам и всепроникающего мусора. Нетронутый уголок дикой природы, пока еще сохранившийся от цивилизующего воздействия человечества. Только на полу под ногами шуршали клубки невесть как залетевшего в горы перекати-поля, да змеились по стенам тонкие трещины в крошащейся породе.       Уотсон не знал, существовал ли определенный ритуал вопроса – скорее всего да, однако известен он был только своим, местным, передаваемый годами и столетиями как сокровенное знание, а не им, чужим, и лишь под весьма узким углом зрения, долгожданным спасителям-освободителям. Поэтому Джон просто сделал несколько шагов вглубь, прислушиваясь.       И ничего. Звенящая суровая тишина и легкие порывы теплого воздуха. Тогда Джон негромко, стараясь не разрушить внезапно возникшую атмосферу напряженного ожидания, спросил: – С кем связана моя судьба? Кого мне ждать?       Но как он не старался уловить какой-либо ответ, где-то в глубине души надеясь если и не на чудо, то хотя бы на необычное происшествие, он не слышал ничего, хоть отдаленно напоминавшего знакомое имя. Или хотя бы фамилию. Да и вообще, откуда этой заброшенной пещере знать об Анне? Ведь даже неизвестно, на каком языке здесь принято общаться.       Джон не пожалел об этой вылазке (все же какое-никакое, но развлечение), но хотел уже возвращаться обратно, когда внезапно неизвестно откуда взявшееся сильное эхо завибрировало, зарокотало, отражаясь от стен, повторяя его тихий вопрос с нарастающим грозным рокотом.       Жжжждать?.. Жжди… Джжи… Шшш…       Эхо перекатывалось, шептало и шипело, а потом оглушительно зажужжало гранатой с выдернутой чекой, одновременно отражаясь от песчаных стен и потолка, и вдруг разом замолкло, будто выполнив свою миссию. «Что это значит? Так в этом, что ли, вся загадка говорящей пещеры?» Джон был впечатлен и разочарован одновременно. С одной стороны, он получил какой-то ответ, но с другой – тот совершенно не имел практического смысла. Набор звуков и шорохов, приправленный усиливавшим весь этот коктейль эхом. Ничего похожего на определенное им самим имя его невесты и будущей жены. А подгонять факты под желаемое (хотя какие факты могут быть в изначально фантомном деле), и придумывать подходящие случаю предсказания, чтобы потом в них фанатично верить, Джон не собирался. Не услышал ничего путного, да и Бог с ним. Все эти сказки больше годятся для развлечения и отвлечения. А свою жизнь нужно строить самому.       Уотсон тихо вернулся на базу и никому ни слова не сказал о своем походе. Все же всегда приятнее снисходительно взглянуть на легковерных романтиков, чем признать собственное участие в этих сомнительных экспериментах.       Когда спустя пару недель Джон, срочно вызванный на рассвете к залихорадившему пациенту, увидел Анну, крадучись покидающую комнату полковника Морана, он сразу даже не понял, что почувствовал. Анна с раскрытыми в ужасе глазами пыталась что-то сказать, но Джон не нуждался в объяснениях. Заперев все эмоции поглубже, он лишь приветственно кивнул и, не снижая скорости и не оборачиваясь, прошел в лазарет.       Только к вечеру, оставшись в одиночестве, он смог отпустить запертые силой воли где-то в глубине сознания мысли. Крушение ли это его надежд? Ожесточит ли его предательство? Сможет ли он когда-нибудь полюбить и поверить вновь? Джона немного напугало, что он рассматривал произошедшее будто со стороны, случившееся не с собой, а с кем-то другим. На мгновение он решил, что это могло оказаться последствием шока, слишком болезненного и разрушительного. Но на самом деле он не чувствовал ничего, ни ненависти, ни боли. Только равнодушие и пустоту. Так что же с ним было не так, раз он не ощущал искреннее страдание, а если уж быть честным с собой до конца, то даже какое-то облегчение? И нужна ли ему была та самая правильная жизнь? Стоило ли гоняться за самому себе напридуманным миражом?       На несколько дней он лишился аппетита, стал сторониться общения, но вскоре и это прошло, выдуваемое сухим пронизывающим ветром пустыни. Анна не пыталась с ним поговорить, он старался лишний раз не оказываться с ней рядом. Просто коллеги, как будто и не было страстных свиданий, а потом этой встречи на рассвете…       А затем все понеслось как в триллере, когда поезд летит под откос, а привязанный врагами к поручням герой пытается освободиться сам, остановить состав и предотвратить катастрофу. Только вот Джону это не удалось. Он вообще смутно помнил тот последний рейд, засаду, собственное ранение и гибель сослуживцев. Жизнь не похожа на кино. Пуля оказалась самой настоящей, и бежать, совершая подвиги, лишь наскоро перемотав прострел, не получилось. Даже просто встать с раскаленного, обжигающего, забивающего и нос, и глотку песка, было невозможно. И он и не встал.       Все перевернулось в один миг, и спустя месяц балансирования на грани жизни и смерти в полевом госпитале, где по прихоти непостоянной фортуны он разом из превосходного врача превратился в почти безнадежного пациента, Джон выкарабкался с глубокого дна, но при этом оказался лишен всех надежд на будущее. ***       Возвращение на Родину было серым и мрачным. Таким же, как лондонское пасмурное небо, встречавшее своего блудного сына дождем и влажным туманом. Убогое жилье на окраине, однообразность унылых будней, отсутствие занятия – все это отнимало право называть его существование полноценной жизнью. Уотсон не думал ни о прошлом, ни о будущем, и иногда ему казалось, что он просто не заметил, как застыл в кусочке янтаря, на вид все еще свежий и вроде дышащий, а на деле давно уже мертвый.       Все изменилось, когда он встретил Шерлока Холмса. Жизнь неожиданно приобрела давно утраченные краски (броский розовый чемодан, черный гудрон крыш, синий шарф Шерлока, желтый смайлик на стене) и запахи (химические реактивы на кухне, формалин в морге, сырный соус в ресторане Анджело и шлейф немыслимо дорогого парфюма Майкрофта на лестнице). Если это и не было счастьем в общепринятом о нем представлении, то весьма близким к нему состоянием, по мнению самого Джона.       В их отношениях было многое: надежная дружба, терпение и снисходительность, доверие и преданность, азарт погони и удовлетворение от найденного решения. Возможно, не хватало увлеченности и взаимного интереса, но комиссованному из Афганистана по ранению бывшему военному врачу, удивительно легко расставшемуся с почти уже пожизненно прописанной тростью, было не до романтических мечтаний. Пусть он являлся всего лишь спутником и помощником, а иногда и безмолвной тенью, но и за это стоило поблагодарить судьбу.       Джон старался даже не думать о том, что могло бы случиться, не встреть он тогда в парке Майка Стемфорда. Хотя это и была не та солидная и самодостаточная жизнь, какую он в успокоительных мечтах выстраивал по кирпичикам душными ночами в Афганистане, а совсем другая, но от этого не менее желаемая. Ему в очередной раз выпал счастливый билет, а Уотсон, как никто другой, умел ценить удачу и довольствоваться тем, что имеет.       Они были немного странной парой (Кого? Соседей? Друзей? Соратников? Хотя какое имеет значение название) – женатый на работе детектив и врач, вдовец войны, как иногда думал о себе Джон; но если это и было мезальянсом, то в итоге все равно приносило обоим свою пользу, поэтому менять что-либо не хотелось никому.       Иногда, когда у Джона выдавался свободный час, а то и день, и он мог позволить себе просто поваляться в кровати или посидеть в любимом кресле, то ему казалось, что он вспоминает и улавливает в звуках имени лучшего друга намеки на слышанное, казалось бы век назад, шипение: Шшш…, шшшшш…, Шерлок. Не это ли слово шепотом пыталась подсказать ему шепелявая судьба в темной и сухой пещере южного Гиндукуша? Возможно, Холмс и есть именно тот человек, которому предназначено стать главным в его жизни…       Однако, как ни строит человек свои планы, как ни расписывает и упорядочивает завтрашний и послезавтрашний день, все равно от него на самом деле мало что зависит.       И в тот вечер в бассейне все опять перевернулось. Шок, и даже не от страха за свою жизнь, а от неожиданности узнавания, лишил Джона естественного чувства осторожности и самосохранения, когда напротив него оказался в одном лице тот милый застенчивый приятель Молли и этот, напрочь лишенный ограничений и моральных запретов, сумасшедший с чертовщиной в глазах. «Поиграем?» «Мне скуучно…» «Не ожидал?» «Рискнешь?»       И нацеленный в грудь оптический прицел. И только тут Джон осознал, что все его безумные погони и таинственные головоломки с Шерлоком были образцом упорядоченной логичности и планирования. Он не знал, что ждать от Холмса в конкретный момент, но всегда был уверен в общем их движении. К разгадке, к спасению и, в конечном итоге, к Свету.       Здесь же перед ним было воплощение Хаоса. Когда нет ни направления, ни ориентира, ни истины. Очаровательнейшая улыбка и угрожающий оскал одновременно. Жажда публики и диалога, и беспредельная концентрация на самом себе.       В тишине и полутьме едва колеблющихся бликов воды на кафельных стенах, когда глаза то ли безумца, то ли гения оказались так близко, что Уотсон увидел в них свое отражение, он понял, чего столько лет на самом деле боялся и желал. Не чистенького домика в пригороде, не успеха и профессионального призвания и даже не участия в самых запутанных детективных загадках. Совсем другого… Того, чего не может дать кто-то другой, а можно только получить самому. Свободы. И себя в центре мира и событий. И тогда он без раздумий бросился в этот карий омут, чтобы попробовать обрести ускользающую целостность, и стать, наконец, полностью самим собой…       А через несколько минут все завертелось стремительным калейдоскопом смены положений, расстановок и действующих лиц. Шерлок, Джим, снайперы, Джим, Джон и снова Джим. Одно мгновение Уотсон был готов умереть, а через секунду – убить сам. А когда все закончилось, и вдруг наступила тишина, такая, какая бывает в оке бури перед тем, как ураган вернется вновь, чтобы окончательно смести все на своем пути, в голове всплыли последние слова, сказанные на ухо так, что слышать их мог только он: «Не бойся, Джонни-бой, пока еще не твой час. Но когда ему наступить – решать буду я. Потому что теперь мы связаны так, что не разорвать. Еще увидимся…» ***       Джон честно пытался забыть – в конце концов, все случившееся не нанесло им с Шерлоком какого-нибудь значительного урона. Еще одно дело, еще одна пережитая опасность. И можно было бы продолжать жить как и прежде, срываясь с работы по всегда беспрецедентной важности делу, ворча на беспорядок в квартире и одалживая (обязательно с клятвенным обещанием вернуть) молоко и джем у миссис Хадсон.       Но что-то определенно пошло не так. Джеймс Мориарти исчез, но оставил за своей спиной неутихающее бурление потревоженных мыслей. И баланс принятого Уотсоном существования оказался нарушен: всего вокруг стало то чересчур много, то недостаточно. Каждую ночь Джон просыпался в холодном поту, в ужасе, когда явственно слышал четкий голос в своей голове, будто прорывающий тяжелую ватную завесу: «Джон! Джонни… Ну что же, Джонни-бой, мы же еще не закончили с тобой. Ты уходил, убегал, скрывался, петлял, но какую бы ты не выбрал дорогу, все они ведут к одному финалу. И мы оба знаем, какому».       И тот безумный нереальный поцелуй, о котором он не говорил ни одной живой душе, да и сам отказывался помнить и верить, повторялся вновь и вновь в каждом не поддающимся контролю разума сне. «Ты не можешь делать вид, что ничего не произошло». И Джон уже не знал, кто именно в его голове задает этот вопрос. «Разве ты не чувствуешь, как тебе понравилось?»       А ему понравилось. Эта игра за гранью реального, балансирование между ненавистью и одержимостью. Он заразился чужим безумием. Или же свое собственное, запорошенное ворохом повседневных забот и стремлением к нормальности, до этого дремавшее где-то глубоко на дне его разума, проросло, орошенное брызгами бассейна и влагой чужого ненасытного рта. «Дж-ж-жим» – шипение сотен змей в песке, жужжание гранаты с выдернутой чекой, инфразвук панической атаки – все это было одновременно и смертельной угрозой, и сладким обещанием. И Джон Уотсон уже не мог отказаться ни от одного из них. Ведь теперь он был точно уверен, чье имя шептала ему та пещера миллион лет назад…