Монетка в фонтане (Дубликат, часть 6)

X Снореальность

      — Ну, в последний раз на старом месте. Отвяжись жених от невесты! — Алиса хмыкнула и, глядя в потолок, произнесла переиначенную бабушкину поговорку.       «Что бы еще сказать, соответствующее моменту? Завтра надо будет пнуть Рыжую, пусть забирает остатки своего барахла. А то одно сплошное расстройство. А флаг себе оставлю и на новом месте вывешу. А если меня Ольга к себе в домик определит? Приедет Второй, спросит где вожатая, а его в домик с пиратским флагом отправят. Пионерский лагерь, ага. Дурдом «Совенок». Это все Сенька виноват, до него все чинно и благородно было. Может, ночью на флагштоке пиратский флаг поднять? Я подниму черно-белый флаг, закончится этот угар. Я уплыву и это будет знак, того что Земля есть шар. Только флаг тогда сразу Ольга конфискует, выцарапывай его потом».       Где-то в домике, в какой то щели, надрывался сверчок. Когда он уставал и делал перерыв становилось слышно, как звенит спираль в лампочке. Спать не хотелось, давили какие-то не додуманные мысли, не сказанные слова, не совершенные поступки, которые надо было в своё время додумать, досказать, доделать, а сейчас уже поздно.       «Пойти погулять? Или поиграть на эстраде? Тут где-то Сенька с Рыжей шатались, пойти их поискать? Я, кажется, наконец-то простила себе тот выстрел из арбалета. Надо будет сказать об этом Семену, это очень важно. Но это можно и завтра. Пойду поиграю».       Уже было раздевшаяся Алиса достала из сумки черные джинсы и футболку, в которых приехала сюда. «Надену. А то все в форме да в форме». Подержалась за кожаную куртку, висящую на гвозде. «Откуда она у меня? Я помню, что приехала в ней, в первый свой цикл активной фазы, потом, при отъезде, оставила ее здесь и с тех пор она так тут и висит. Мужская кожаная куртка с крошками табака в кармане. Семен ничего не знает, говорит, что для него цикл всегда начинался со второй недели, повариха покойная странно на нее посмотрела, как-будто вспомнила что-то, но промолчала. Возьму с собой, уже прохладно».       Заскрипело крыльцо и в домик, коротко перед этим стукнув в дверь, заглянула вожатая.       — Ты далеко собралась, на ночь глядя?       — Не дальше ограды, Ольга Дмитриевна.       Ольга пошевелила губами, но не стала озвучивать ответ. Только кивнула разрешающе.       — Не гуляй долго. Я все же беспокоюсь о вас, хоть по мне этого и не заметно.       Ну и у Алисы тоже не получилось поскандалить.       — До отбоя еще полчаса — имею полное право. — Прозвучало без эмоционального напора и даже слегка виновато.       — Имеешь, имеешь. — Ольга кивнула еще раз, и прикрыв дверь пошла в сторону поперечной аллеи, чтобы там свернуть в сторону кружка кибернетики, по своему извечному маршруту вечернего обхода.       «Что это с нами, — думала Алиса, глядя в спину удаляющейся вожатой, — раньше бы уже орали друг на друга, а сейчас спокойно разошлись. Стареем? Если мне сорок пять, то сколько же Ольге? Так, стоп, Алиска! Прекрати маяться дурью — тебе семнадцать! Сем-над-цать! Правильно тебя Улька ругает!»       Алиса закинула как мешок на плечо куртку. Чтобы куртка не сваливалась с плеча подперла ее гитарой, и вышла, закрыв дверь не запирая. «Все-таки в удивительном мире мы живем. Никому просто не приходит в голову, что нужно запирать за собой домик, когда уходишь». И пошла на эстраду, принимать своё обычное снотворное, кивнув по пути только что пришедшей на площадь Лене.       Через десять минут после ее ухода, в домик к Алисе заглянула Ульяна. Обнаружила отсутствие гитары, все поняла, но, чтобы не разминуться, не пошла на эстраду, а завалилась подремать поджидая, и так и уснула. Пять минут спустя, после прихода Алисы, на концертной площадке, на заднем ряду лавок устроились Максим и Саша, и почти сразу туда же сунулись, но, увидев Алису, развернулись и ушли Женя с Сыроежкиным. Алисе было все равно — Алиса играла.       — Я и не думал, что на простой гитаре возможно такое. — Прошептал Максим.       — Это же Алиса, — так же шепотом ответила Саша, — в чем-то она даже лучше Мику. Мы, во второй день по приезду, у Мику в кружке собирались, и я слышала, как они дуэтом играют. Даже ради одного этого стоило в лагерь приехать. — Саша помолчала, а потом попрощалась с Максимом. — Я, пожалуй, пойду к себе — потанцевать хотела, но видно сегодня не судьба. Нет, не провожай меня. Лучше подойди к Алисе, когда она в домик засобирается, только не восхищайся слишком активно. А то она засмущается и начнет ругаться.       Саша ушла, а Максим остался, постепенно перебираясь с заднего ряда все ближе и ближе к эстраде, пока не оказался на самом первом ряду, прямо напротив Алисы, сидевшей свесив ноги на краю сцены. А Алиса только мельком глянула на Максима, как бы отметив: «Ты здесь». И опять ушла в музыку.       «Музыка это ритмически и мелодически организованные звуки», — вспомнилось сухое определение. Так он и было, сперва. Были просто красивые звуки. Потом за звуками горнист услышал эмоции, потом… Потом показалось, что за эмоциями следом идет еще и мысль, или даже Мысль. «Понять бы её. Ведь вот она Алиса настоящая. Поймешь мысль — поймешь и то, над чем Алиса сейчас бьется, и саму Алису». А потом Максим обнаружил что музыка кончилась. Что Алиса сидит на краю эстрады отложив гитару и молча смотрит на него. Что глаза ее, в свете единственной сорокаваттной лампочки, спрятавшейся высоко под куполом, кажутся бездонными и темными-темными. Мальчик и девочка смотрели друг-другу в глаза и молчали.       «Сейчас она опять начнет издеваться, — подумал Максим, ёжась то ли от прохлады, заползающей под рубашку, то ли от внимательного и серьезного взгляда Алисы. — Что меня тянет к тебе? Злая и насмешливая помощница вожатой, которая почти на три года старше меня. Есть же Катька, я уже понял, что Катька в меня влюбилась. Есть же Саша и Мику, в конце-концов, если уж мне так нравятся девушки постарше. А я трачу время и силы, в надежде понравиться тебе».       Лампочка под куполом мигнула. Вдруг показалось, что кроме этой эстрады ничего больше в мире не существует, что весь мир сжался до янтарно-желтого шара, в который заключена эстрада и два человека на ней.       «Как там Алиса сказала? "Вспомни свой домашний адрес", — а я не помню! Как я могу его вспомнить если его не существует, если существуют только Алиса и ее глаза? Вот был целый мир, а лампочка мигнула, и раз и нет мира, остался только лагерь внутри желтого шара, а прочий мир перестал существовать. А потом лампочка мигнула еще раз, и этот шар сжался вокруг эстрады, оставив все прочее снаружи, и внутри остались только мы двое: пионерка с гитарой и глупый пионер с горном, которого держат в плену эти глаза. А потом лампочка мигнет в третий раз, шар сожмется еще и останется только Алиса, а все прочее исчезнет. Может я уже исчез? Может меня уже не существует, как и всего мира?» Показалось, что ровный горизонтальный край сцены начал терять четкость очертаний и размываться. Страшно не было. «Вот и всё. Я исчез не успев даже влюбиться в тебя».       — Заигралась я, — чуть виновато произнесла Алиса, смывая наваждение, — вон, уже и фонари погасили. Раз уж ты здесь, кавалер, пойдем, проводишь меня.       И правда, обычно на концертную площадку попадал свет от фонарей, освещавших аллею. Но не сейчас, сейчас светила только тусклая лампочка под самым куполом. «Значит уже больше двенадцати».       — Пойдем. — Максим протянул руку Алисе, помогая той спрыгнуть с эстрады.       — Ты ледяной как мертвец, — к Алисе вернулась привычная манера, — я думала — примерзну к твоей руке. Держи.       Откуда-то появилось кожаная куртка, неожиданно заботливо накинутая на плечи Максиму. Тот дернул было плечами, но Алиса удержала куртку.       — … держи, держи. А когда я начну мерзнуть — вернешь.       Фонари, оказывается, светили. Но у них едва получалось осветить пятачок земли вокруг столба. Светили и лампочки в окнах домиков, тех — в которых еще не спали. Но казалось, что до них так же далеко, как до звезд.       — Тьма окутала маленький лагерь. — Слегка нараспев произнесла Алиса. — Скажи, кавалер, ты знаешь, что такое гомеостаз?       — Ну да, я же, говорят, умный и начитанный мальчик. Гомеостаз, это равновесие, если одним словом.       — Начитанный, умный. Еще и отличник поди?       — Нет — троечник с плюсом. Я же ленивый. И есть более приятные и полезные вещи, чем школьная учеба.       Алиса кивнула понимающе.       — Когда-то давно мне снился сон. Я почти ничего не помню, но ты похож на одного из героев этого сна. А я вот — дура. Я, когда слово «гомеостаз» услышала, полчаса смеялась. Думала, что это что-то про отношения между двумя мужчинами. Так вот, такие как я, говорят, этот самый гомеостаз нарушают, и Лагерь пытается от них избавиться. Это мне Рыжая сказала и Сенька подтвердил. А они знают о чем речь, они сами такие же нарушители гомеостаза, как и я. И еще больше, чем я. Так что это я такая же, как они. И вот, кажется что-то происходит.       Алиса как будто размышляла вслух, не особо интересуясь присутствием Максима, но потом протянула ладонь и сама взяла Максима за руку. И тот поняв, что девушке не по себе, что она нервничает, слегка сжал руку Алисы: «Я здесь, я с тобой, не бойся».       Они уже подошли к самому сердцу лагеря, к площади утыканной фонарями, но вокруг становилось все темнее и темнее. «Как в чернильнице», — подумал Максим. И неожиданный холод пробирал до костей. А когда стало совсем невыносимо холодно, Максим услышал как Алиса пробурчала: «И надо только решиться шагнуть с шара на шар». И сразу же стало тепло, как и должно быть в середине лета, и сразу же стало светло, как и должно быть при таком количестве фонарей, и сразу же стало слышно, как кто-то подметает площадь.       — Саша? Что ты здесь делаешь?       — Славя...на?       Два вопроса прозвучали одновременно. А знакомая и в то же время незнакомая девушка подняла глаза, и неожиданно звонко произнесла: «Я — Славя!» И улыбнулась, сначала растерянно, а потом понимающе.       Объясните мне, зачем я подметаю площадь каждый вечер? Я могла бы этого не делать, но я это делаю. Программа, заложенная в меня как в обитателя лагеря, виновата? Нет конечно, я просто делаю это, потому что мне приятно видеть чистый лагерь. Потому что это мой дом. Теперь уже точно — дом. Очень жаль что большая семья с кучей братьев и большой дом, и мама с папой, это все сон. А может и не сон, ведь если есть мои двойники в других лагерях, то может быть где-то живет и настоящая девочка Славя, у которой есть мама с папой и свой дом. Она настоящая, а я? Я ведь тоже настоящая, только в непонятном месте.       Плохо только то, что по настоящему мало с кем можно поговорить. Я была чудовищно одинока до того как проснулась и спасалась в общественной активности от одиночества, и отгораживалась от людей активностью же. Но и сейчас стало не намного лучше. Эйфория первой недели прошла, и вот накатило. Здесь чудесные люди: мальчики и девочки, но я уже знаю все что они могут сказать. Нет, есть еще Алиса, Ульяна и Мику, но мы никогда не были особо близки, пока спали, и странно было бы если бы мы сблизились сейчас. Характеры, их не изменишь. А малыши, те что не спят, они все равно малыши, с ними интересно и забавно, но как поговорить с ними откровенно? Они просто не поймут. Бедный-бедный Семен, как он с этим со всем справлялся в одиночку? Хорошо что они есть на свете, те жители другого лагеря, которые тоже не спят, хорошо, что они помнят о нас. Иначе, просто опустились бы от растерянности руки.       А есть еще, как ее Ульяна-большая назвала, чужая память. Сейчас я уже понимаю, что большая часть этой памяти, это воспоминания того моего двойника — Славяны, из-за которой я обрезала косы. И так хочется иногда, в минуту слабости, махнуть рукой и дать ей жизнь. Наверное это получится, если очень захотеть. Просто ляжет спать Славя, а проснется Славяна. Почти никто подмены и не заметит. Но она не хочет, я не знаю, как, но я чувствую, что она этого не хочет. Да и я сама не хочу, потому что я — Славя! Такая какая есть, та помощница вожатой, которая провожала нашего Семена, стоя на берегу. А чтобы никто не увидел, как она плачет, прижимала бинокль к глазам. Наверное я тогда была влюблена в него, не знаю, не помню. Или мне было очень жалко, что он убегает от нас? Может быть я думала, что мы его чем-то обидели? Не помню, столько времени прошло, и я спала тогда. Только и помню, что само бегство Семена: от момента, когда, возвращаясь с пробежки, встретила запыхавшуюся Женю, стучащую кулачками в дверь к Ольге Дмитриевне, и до того, как понурая, как-будто лишившаяся внутреннего стержня, вожатая даже не скомандовала, а тихо попросила: «Давайте не будем говорить об этом». И у Алисы с Ульяной тоже только эти воспоминания с того цикла и сохранились. Так вот, это именно я, и я на своем месте. Я уверена, что и Славяна это понимает и сейчас согласна со мной. Значит буду просто жить, здесь, у себя дома — в лагере «Совенок». Делать добро из зла, потому что ничего больше под руками у меня нет. Делать лагерь лучше, помогать другим его обитателям осознать себя, делать так, чтобы когда они проснутся, они проснулись в самом лучшем лагере. А еще, это мой дом и мне уплывать отсюда некуда. А когда решу что хватит, тогда и буду дальше думать. А что там решат для себя другие мальчики и девочки, это им решать. Я…       Кто-то идет на площадь. Двое, что за парочка? Отбой ведь уже был, придется воспитывать влюбленных. Алиса? И Максим? Что за странный союз. Или… Но ведь это не наша Алиса! И Максим не наш. Оба чуть взрослее выглядят, что ли. Как будто на год постарше. Но ведь им же нельзя здесь находиться, это Семен очень ясно дал понять. Или можно?       — Здравствуй, Алиса. У тебя получилось? Ты теперь тоже можешь прыгать туда-сюда, как наша Ульяна?       И голос Алисы, нашей Алисы, из-за спины: «Ну здравствуй, сестренка».       Потом, в следующие циклы, в этот день Максиму всегда снился один и тот же сон.       Как будто он стоит на краю площади, а посередине, напротив памятника, три фигуры: первая, которую он сначала принимает за Сашу, но это не Саша, это какая-то другая девушка, очень похожая, но не она. «Славная девушка», — думает во сне Максим. А потом уже смотрит только на двух других участников сна, на двух Алис. Они стоят, зеркальные отражения одна другой, и жадно разглядывают друг-друга, а всей разницы между ними, что одна вся в черном, а другая в обычной пионерской форме, с хулигански повязанным на запястье красным галстуком. Губы их шевелятся, но слов с того места, где стоит Максим, не слышно. Потом обе Алисы одновременно, как по команде начинают медленно сходиться. «Как на дуэли», — думает Максим. Когда девушки оказываются на расстоянии шага друг от друга они останавливаются, поднимают руки: та что в черном, та что привела его сюда — правую, а ее отражение — левую и начинают тянуться друг к другу. И вот, когда между кончиками их пальцев остаются считанные сантиметры, обе Алисы оглядываются на Максима, местная Алиса что-то говорит, а та что привела Максима на площадь, ловит его взгляд, и как-будто просит разрешения. Что Максиму остается? Он машет рукой, это разрешение давая. И, в момент касания рук все вокруг накрывает тьма, и Максим просыпается. А перед самым пробуждением, уже в полусне, он видит лицо той, второй Алисы, думает во сне-же, что эти Алисы, они все-таки разные, и слышит голос: «Смотри, горнист. Обидишь сестренку — найду и оторву башку!» Но Максим уже понимает язык Алисы, и понимает, что пусть звучит это как угроза, но еще это пожелание удачи или даже счастья. «Рыж-ж-жевская!» — С оттяжкой произносит вслух Максим и просыпается окончательно.       — Что ты сейчас сказал? Повторить не боишься?       Максим вздрогнул и открыл глаза. Прямо над ним, абсолютно готовая к рукоприкладству, нависала Алиса. Злая Алиса. Она протянула левую руку к галстуку Максима, а правую уже занесла, для сокрушительного щелбана. Но Максим откуда-то знал правильный ответ.       — Рыжевская, скажи. Вы успели коснуться друг-друга? Там, на площади?       И случилось чудо: пальцы правой руки страшной ДваЧе распрямились, кисть развернулась в расслабленную пятерню, и пятерня эта погрузилась в шевелюру Максима, ласково потрепав.       — Много будешь знать, Макс, скоро состаришься. Вот, примерно, как я. Я тут играю, стараюсь, можно сказать для единственного слушателя. А единственный слушатель взял и заснул, прямо на концерте. Что там тебе снилось, я не знаю. И, ты как хочешь, а я всё — в домик и спать.       И фонари светили нормально, и холода не было, и куртку Алиса сунула Максиму со словами: «На, тащи, хоть какая то от тебя польза будет». На площади, как обычно в это время, сидела Лена, молча кивнувшая им обоим. А горнист все думал: «А ведь она впервые назвала меня Максом. Не Максимом, племянником, кавалером или горнистом, а Максом. Это должно что-то значить?»