Fond de l’air

В Париже осенью пасмурно. Дождь так и норовит пролить свои слезы на закоулки базилики Сакре-Кёр и Пер-Лашез, украшенного мрачными ангелами. Айзек живет в этой серости уже больше года. Он старается не помнить маму-Америку, Бейкон и всех, связанных с ним. Где-то на корке сознания еще теплится мысль о доме, которым Франция так и не стала. Она погрязла в сухости домашнего вина и необычайной сладости здешних круассанов. Айзеку иногда до колик в животе хочется бургеров и колы, но, увы, нельзя — ты теперь француз, Лейхи. Брюнету всегда ужасно интересно наблюдать за эдакими дамами-саквояжами в саду Тюильри. Они постоянно при параде — жирно окрашенные красным губы, тени цвета спелой сливы и смешные локоны из трех волосинок — лет так под пятьдесят, а на их счету уже восемьдесят седьмой роман, окончившийся, так и не успев начаться. Интересно, где же они арендуют столько пространства, чтобы не носить в себе груз расставаний? Айзек бы выкрал адресочек — ему есть о ком забыть. Лейхи долго ходил кругами, врачевал раны, хотя на деле зализывал и запивал алкоголем. Ему ведь скоро двадцать — третий десяток пойдет, мир откроет, покажет все прелести — такое время легкости и азарта, когда попробуешь каждую часть вселенной, станешь, кем угодно. Ему действительно скоро двадцать, а желание одно — утопиться в ближайшей речке. Город любви, черт бы ее побрал эту любовь, безжизненный внутри, сжатый и безнадежно сожранный рыжей ржой, как волосы Лидии Мартин на солнце. Вспоминать девушку-банши сложно. Больно в области сердца, нанизанного как-то на серебряную стрелу. За малахитовыми глазами и острым умом сразу вспоминаются родинки, катана и багряные глаза. Нельзя создавать никаких намеков на такие цепочки — Айзек только перестал чувствовать это. Страх. Отчаяние. Опустошение. Одичание. Брюнет по-прежнему любит шарфы. Теплые. Шерстяные. Пахнущие восточными пряностями и, совсем немного, аконитовыми цветами. Крис говорит, что кутаться в тряпье глупо «ты намного больше, чем думаешь, мальчик мой. я называю тебя сыном — приемником всего наследия арджентов. я доверяю тебе свою жизнь, так, будь добр, начни уже проживать свою.» И он ведь прав. Айзек старается, из кожи вон лезет, чтобы оправдать ожидания Арджента, но, как только тот уезжает, снова заворачивается в темно-синий шарф и идет по набережной Орфевр. В Париже осенью прохладно. Вроде и сентябрь теплый, и солнце иногда радует прохожих, да вот только ветер берет свое — он дует с океана влагой и мятно-холодной свежестью, обвивая щиколотки. Лейхи чует что-то недалеко от воды, где-то между натертых камешков мостовой играет запах — ирис, нероли, роза — отдаленно знакомый, будто чувствуваемый раньше. Когда парень поднимает глаза, первым, рефлекторным импульсом всплывает «Эллисон». Его Эллисон. Настоящая. Живая. Искристая. И он бежит. Сломя голову, огибая людей, несется, пытаясь угомонить бешенный стук в груди. Айзек боится, мертвенеет внутри от ужаса или от чуда, зовет ее, хватает за руки: — Элли!.. Он глядит на нее, по контуру лица огибая родинки, скулы, брови, губы, глаза… такие темные глаза. — Мне больно, — говорят её губы. Лейхи столбенеет, промерзает. Кажется, муссон все же нашел скважину в его шарфе, залез внутрь и обвил шею острыми шипами. Пальцы, покрытые коркой льда, сами тянуться к алебастровой коже — мягкой, горячей. — Хей, что ты себе позволяешь? — брюнет будто бы не замечает ничего вокруг, кроме ее, Эллисон, голоса слегка хриплого, — Я сейчас позову полицию. До него доходит только тогда, когда девушка тянется за телефоном. — Не надо копов. Прости, просто.., — слов в глотке не хватает, воздуха не хватает. — Просто что? — Ты так на нее похожа, — фраза вылетает тяжело, подобно смертному приговору сурово. И тут Айзек приваливается к оградке, грудь ходуном ходит. Ему кажется, что весь мир разом перевернулся кверху дном, а он, один единственный, не научился ходить на руках. Это подобно шторму — видя свинцовые тучи, ты надеешься, что пронесет, буря обойдёт стороной, и радуешься; а затем резко волны вскипают на три фута выше головы, ветер хлещет по щекам, и нещадно качает судно. Один неверный шаг, и ты потонешь. — Ты назвал меня.., — девушка сама запинается, делая шаг к Лейхи, — Элли… Это ведь от Эллисон, да? — Ага. Вы очень похожи. У незнакомки все точно такое же, как и у Арджент — лицо, тело, кожа. Только волосы у нее темные, длинные, черные будто вороново крыло, прямые. А его Элли любила карамельные кудряшки, контрастирующие с волевым характером, да и глаза у нее были медовые с крупицами золота. У этой же они карие-карие как каштановый мед или бренди, терпкие и цепляющие своей глубиной. — Знаете, нас в детстве постоянно путали. Мы даже специально просили совершенно разные вещи, а сейчас… Сейчас я очень хочу, чтобы она была рядом. Сначала Айзеку кажется, что у него разыгралось воображение, и он в стельку пьяный лежит где-нибудь в подворотне. Потому и смеется, будто гланды выкашливая. Но девушка хмурится, и берет брюнета за руку. — Мое имя Мэри-Джин Арджент. Эллисон Арджент была моей сестрой-близнецом. Я понятия не имею, как ты меня здесь нашел, но ты знал её. Знал, — она отступает, вдыхая в легкие шумно кислород, отворачивается, а ее волосы разлетаются. Айзека трясёт. Буквально. — Этого не может быть. Она… Крис никогда не говорил о еще одной дочери. — Посмотри на меня, — Мэри-Джин разворачивается, а в глазах стоят слезы, — Какой отец захочет вспоминать о единственном напоминание о его мертвой дочери, м? Я ведь даже видела их так редко, жила с дядей, училась всему без них. Мама с папой решили, что порознь нам будет безопасней и увезли Эллисон в Америку. Я осталась здесь. Одна. И боль действительно никуда не делась. Она чудовищна. Правильна. Кротка. Лейхи молчит. Еще две сигареты они молчат. Мэри-Джин косится на Сену, утопая в пепельном дыме, переступает с ноги на ногу в своих сапогах-чулках и шортах, незаметно потирая голую кожу. Айзек уверен, что Элли бы такие не надела. — Крис бы рассказал, он так врать не умеет. Чудес в жизни не бывает. Тебя быть не может. — Но, увы, я настоящая. Из костей и кожи, — Мэри-Джин нервно, дергано поправляет кожанку цвета дижонской горчицы (кажется, у Эллисон такая была) и бесшумно вдыхает в себя дым, пухлыми губами обхватывая сигарету, — А ты? Ты-то кто, парень-в-синем-шарфе? Откуда знаешь мою сестренку? Ответить сложно. Как назвать то чувство, когда приезжаешь в ночи, стаскиваешь с себя кожуру и доверяешь мякоть? Когда ходишь, облачаясь в броню, лишь бы от неловкости подохнуть на ее руках, выть, плакать? Когда глядишь так, будто стрельба вокруг, запоминаешь ямочки на щеках, улыбку, голос? Когда ты прошит насквозь через легкие, горло, нёбо только ей. — Я любил ее. Принимал всю, как есть, разную: усталую, нежелезную, отважную, — Айзек смахивает слезы, Арджент все же научил держаться, — Я был там, когда Элли не стало. Все случилось так быстро, что разом прекратились буквы, цифры, и наступили одни нули. Мэри-Джин ведь, по правде говоря, никогда не видела любовь — реальную, осязаемую любовь, чтоб неметь, не спать, не верить. Она же одиночка, самка степного волка и точка. Без запятых и многоточий. Не любившая никого. А этот мальчик — Кудряшка — едва ли жив на четверть, распорот по краям, ходит, не различая путь, и от одного его вида больно. Брюнетка смотрит на Сену, мост, пальто, длинные пальцы — только не в лицо. Там с карандашный грифель засела тоска — обычно Мэри-Джин таких избегает, не место в ее жизни еще чьим-то проблемам. — Я Айзек Лейхи, — Кудряшка звучит как диагноз, протягивая руку (Арджент побаивается заболеть). // В Париже с каждым днем становится все жарче. Мэри-Джин носит строгие туфли-лодочки с арэнбишными джинсами и поет под плеер, умиляя этим Айзека. Оказывается, она раньше танцевала в известной труппе, пока ее не вышибли за драку «разве он не знал, что приставать к арджентам — себе дороже? я просто подправила этому уроду нос». Лейхи смеется, оголяя собственные ямочки, а девушка — бестия и царица — улыбается в ответ. Айзек красивый, как черт, глумливый и жаркий — таких не встретишь, просто идя по мостовой. Его нежностью да плавить бы ледники, наверное, это и покорило Эллисон когда-то. Только теперь младшей сестренки нет, есть лишь Мэри-Джин, Айзек и странное чувство в животе у обоих. Лейхи так и не рассказал брюнетке о сверхъестественном, ни о чем — о себе, Элли или Крисе. Арджент красива своим незнанием, своей искренностью. Она живет здесь и сейчас, хватает пальцами ветер и постепенно занимает в душе свой отдельный уголок. Ее глаза — пейот. Игольчат, в такие смотришь и знаешь — именно они тебя и прикончат. Мэри-Джин состоит из лампочек, просто лампочек в сотню ватт. Она светится изнутри, обжигая кожу. Когда брюнет глядит на нее из-под ресниц, боль, утратив свои права, медленно вынимается из тела. — Бейби-бейб, иди сюда, — Арджент вновь улыбается, подбегая. В ее руках полароид и десятки снимков с Лейхи. Только с Лейхи. Айзек обнимает девушку, прижимает к себе маленький кусочек тепла и заводит за ухо темную прядь: — Знаешь, ты только не пропадай. Я, кажется, боюсь тебя потерять. А Мэри-Джин спокойно. В объятиях заключенной. Она не хочет никуда убегать.