Метель

      Ночь обжигала щеки морозным воздухом, кидая в лицо снежной крупой. Стелющиеся по вечеру змейки-поземки остались в прошлом. Снежные вихри исказили горизонт, стирая границы между небом и землей. Порывистый, пронизывающий, смешанный со снегом ветер налетал, жалил, распахивал полы теплой одёжи, то и дело, норовя пробраться глубже, выстудить, выхолодить согретое у огня тело. Лошади, впряженные в глубокие, укрытые шкурами сани, прядали ушами, фыркали и нервно переступали под его порывами, подставляя под ледяное крошево укрытые попонами бока. Проверяя упряжь и поправляя крепления, рядом с ними крутился закутанный в овчинный тулуп Иван. По-доброму ворча и попыхивая ароматной самокруткой, он поднял голову на показавшегося на крыльце хозяина. — Ваше Сиятельство, ну как так можно? Ноченька ко двору, а Вы в путь! — обтерев рукавицей снег с густой, с проседью, бороды обратился он к нему. — Переночевали бы уж тутошки, а поутру и тронулись бы… Сами посмотрите, какая завируха приключилась…       Подняв воротник собольей шубы, Андрей, проворно сбежал с припорошенного крыльца. — Едем, Иван.       Подняв к темнеющему небу лицо, он глубоко вдохнул и чуть не закашлялся от перехватившего дыхание студеного воздуха. Суровая складка между бровей постепенно разглаживалась, словно таяла вместе со снежинками на щеках. Таяла вместе с отношениями, оставшимися за тяжелыми дверьми, вместе с неприятным, но необходимым разговором. — Женились бы Вы, барин, что ли и сидели бы дома, в тепле, в уюте, а не по чужим домам скитались… — Забываешься Иван, — осадил тот денщика. Впрочем, сделал он это беззлобно и скорее по-дружески, испытывая к верному служаке искреннюю и давнюю симпатию. — Небось, к Яшке своему под бочок захотелось, вот и разнылся ты некстати.       Спрятав в меху легкую улыбку, он ловко запрыгнул в сани, быстро спрятав ноги под медвежью шкуру. Иван тут же подоткнул углы, чтобы сохранить под ней тепло нагретого кирпича. — Хорошо вам, Ваше Сиятельство, Вам приятственно, а мне каково? Что это за житие такое, вроде и при муже, а все как бобыль, по трактирам, да по дворам чужим кочую… — Ну, будет, будет тебе слезы лить, — вновь улыбнувшись, произнес Андрей. — Едем в имение. — В имение? — задохнулся от радости возница, растянув рот в широкой улыбке. — Неужто, и правда, в имение?       Хлопнув себя по коленям, Иван поспешил к облучку, загребая полой тулупа снежные наносы у полозьев. — Да я Вас, барин, в миг один доставлю! Да я Вас так домчу, что и не заметите! — лихо нахлобучив на лоб каракулевую шапку, он ухватил в кулак длинные вожжи, и потянулся за хлыстом. — Трогай уже! Домчит он… — глубже зарываясь в соболиный мех, остановил его словоизлияния хозяин.       С присвистом, с гиканьем, Иван тронул со двора, сноровисто направив коней в створ ворот, оставляя за спиной гостеприимный, но чужой двор.       Расставшись с очередным полюбовником, Андрей уезжал от него без сожаления и не обернувшись. Он, как и многие из его круга, стремился встретить лютые зимние холода в тепле и достатке собственного имения.       Подходил к концу год 18…       Земли, освобожденные от урожая, уже давно укрыло снежным покровом. Глубокие, чистые снега накрыли дворы, крыши изб и помещичьих усадеб.       Крестьяне, на время освобожденные от полевых работ, латали, чинили, шили, плели, мастерили все, что только можно при неярком свете лучин или масляных ламп. Дворянство же, вернувшись в свои родовые гнезда из столицы, вспоминало прошедший сезон и загодя начинало готовиться к новому, лишь изредка нанося визиты ближайшим соседям.       Не стал исключением и граф Стрешнев со своим семейством.       Добродушный и общительный Матвей Николаевич Стрешнев давно слыл среди соседей и друзей гостеприимным хозяином. Он славился страстной любовью к охоте, русским борзым и беззаветной преданностью своей семье.       Супруг его, Петр Гаврилович, во всем поддерживал мужа и, к чести оного, родил ему троих сыновей: альфу-наследника и двух омег.       Старший сын, Михаил, состоял на службе при императоре и уже сумел зарекомендовать себя, как толковый и вдумчивый офицер.       Средний, Павел, был удачлив в замужестве и вот-вот готовился сам впервые стать родителем.       В доме оставался только семнадцатилетний Николенька, едва вошедший в возраст жениховства и заслуженно вызвавший восхищение на своем первом завершившемся сезоне.       Скромный, воспитанный вдали от соблазнов столицы, немного наивный и тем еще более привлекательный, Николенька заслужено привлек внимание к своей персоне. По достоинству были оценены и стройная фигура, и копна темных, чуть вьющихся волос, и более чем приятные черты юного лица.       Родители с удовлетворением и гордостью взирали на успехи своего младшего сына и, пока еще ненавязчиво, знакомили его с наиболее достойными на их взгляд кандидатами в мужья.       Однако же того не интересовали столичные щеголи. Еще до отъезда в столицу его настигло то, что и следовало ожидать в его возрасте. Романтичный, восторженный юноша, воспитанный на французских романах, Николенька Стрешнев был влюблен.       Влюблен той первой, сводящей с ума одержимостью, которая присуща молодости: с бессонными ночами, вздохами и постоянными думами об объекте страсти. Влюбленность его была тайной и вопреки воле старшего поколения, ибо избранник его по всему был неподходящей партией молодому графу. Без роду, без племени, с одной худой деревенькой за душой, поручик Руслан Шеин пылал равною страстью к невинному отпрыску славного семейства, невольно строя далеко идущие планы касательно их счастливого будущего.       Обеспокоенные данной привязанностью, родители Николеньки запретили ему даже думать о возможности подобных отношений. Поручику было отказано от дома без объяснения причин. Впрочем, тот дураком никогда не был и все воспринял соответствующе. Вот только отказываться от счастья любить и быть любимым он не собирался.       Не страшась родительского гнева и людских пересудов, молодые люди, разлученные обстоятельствами, состояли в активной переписке. Лишенные возможности личного общения, они, как могли часто, упражнялись в написании пространных и приятственных друг другу записок.       Снегопады, заносящие дороги и крепчающие с каждым днем морозы вносили свои коррективы в переписку влюбленной пары: письма получались адресатом реже и оттого становились объемнее и содержательнее.       Поручик клялся в нежнейших чувствах и вечной своей преданности, изредка выказывал сомнения, что избранник не сможет устоять и увлечется другим. Николенька же в свою очередь, клялся хранить верность ему одному и на других альф в своем окружении взирал с равнодушием и холодностью.       Спокойствие покидало его лишь в краткие моменты уединения, проводимые в ожидании очередного послания любимого.       Вот и сейчас, сидя на подоконнике своей комнаты, он вглядывался в сгущающуюся темноту за стеклом. Левая нога его, согнутая в колене, служила опорой для левой же руки, тогда как правая свободно свешивалась вниз, упираясь самым носком домашней туфли из тонкой и мягкой кожи в длиноворсый персидский ковер. Темные кудри мягкой волной обрамляли бледное миловидное лицо, обращенное к сумеркам. Небрежно распахнутый темно-синий сюртук открывал взору расшитый серебром жилет и белоснежный, причудливо повязанный галстук, изысканные складки которого удерживала небольшая серебряная булавка с сапфиром.       Человеку постороннему или невнимательному могло бы показаться, что молодой человек скучает или всего лишь немного задумчив, но тех, кто знал Николеньку близко, его расслабленная поза не обманула бы. От них не укрылась бы ни излишняя бледность, ни пальцы, нервно перебирающие кружевной край галстука, ни взгляд, нетерпеливо перескакивающий с вида за окном на часы, стоящие на каминной полке, с них на дверь и снова на улицу.       Николенька ждал. Еще с вечера был послан с очередным письмом верный Потап и до сего часа не возвратился. Наконец в коридоре послышались знакомые, чуть шаркающие шаги.       Вскочив со своего места, юный омега с нетерпением и волнением воззрился на дверь. Кончик языка скользнул по вмиг пересохшим губам, придавая их яркости немного влажного блеска. Глаза неотрывно следили за створками дверей, которые, как назло, не спешили открываться.       Но уже в следующее мгновение в комнату вошел невысокий, седовласый, чуть прихрамывающий старый нянь Николеньки. — Ну что? Отдал? — прерывающимся от переизбытка чувств голосом, спросил омега. — Потапушка, милый, не томи! И так уже извелся весь тебя ожидаючи! — Все сделал, голубчик ты мой ясноглазый! Все как ты и велел: скоренько и точнехонько в самые рученьки и передал. — Тебя никто не видел? — взволновался еще больше Николенька. — Ну, что ты! Разве ж можно! — замахал руками Потап, отчего с рукавов и ворота его посыпались на ковер редкие, еще уцелевшие от тепла снежные хлопья. — Никого и близко не было.       Юноша, замерев на мгновение, вскоре вновь обратился к своему гонцу. Голос подвел его и оттого вопрос его прозвучал тихо и глухо: — А… он? — сцепив дрогнувшие пальцы, Николенька прижал руки к груди. — Что он ответил? Здоров ли? — Здоров, здоров, — закивал головой Потап. — Что с ними сделается? Военные они такие, к любым условиям приучены… А вот Вам, голубчик мой, велено передать, что все готово и требовалось лишь одно Ваше согласие, кое сегодня и было получено. Остальное барин изволил в письмеце изложить… — В каком письме? — встрепенулся Николай. — Вот я остолоп старый! Про письмо-то и забыл! — порывшись за пазухой, Потап извлек на свет сложенные листы, скрепленные восковой печатью. — Оттого и пришлось задержаться долее, обождать пришлось, пока ответ писали.       Выхватив из натруженных рук своего няня послание, раскрасневшийся, разволновавшийся пуще прежнего Николенька подошел к камину, опустился в стоящее рядом кресло и погрузился в чтение…       Взирая со своего места на молодого человека, Потап лишь покачал головой. Что тут попишешь? Молодость, она на то и молодость, чтобы влюбляться. Вон как зарумянились щечки, как глазки заблестели… Прикрыв за собой дверь, он тихо удалился, оставляя воспитанника наедине с письмом.       Много ли, мало ли времени прошло, только Николай так и сидел в кресле. Сердце его суматошно билось в груди. Тонкие пальцы вновь принялись теребить кружево. Заглянувший позже в комнату Потап, нашел омегу на прежнем месте. — Ну, что же вы, голубчик мой! — заворчал по-доброму он. — И сюртучок весь измяли и галстук свой. Давайте-ка я Вам переодеться помогу. Да и почивать уже пора, ночь на дворе.       Так, с привычным ворчанием и с присказками, Потап помог молодому человеку умыться, переодеться в ночное и забраться в высокую мягкую постель. Подоткнув одеяло со всех сторон, притушив свечи, он, было, направился к выходу, но был остановлен тихим шепотом воспитанника: — Третьего дня, Потапушка…       Перекрестившись, старик одним мигом осунулся, обмяк, но все же кивнул. Боль от скорой разлуки была сильнее, нежели он ожидал. Сдерживая слезы, дабы не омрачать счастья омеги, Потап так же негромко ответил: — Как скажешь, голубчик, и с божьей помощью…       Еще раз перекрестившись, Потап вышел вон, а Николай повторил одними губами: — С божьей помощью…       А дело все было в том, что разлученные непониманием родителей, чья жестокая воля лишала их общества друг друга, молодые люди додумались до следующего. Ежели они друг без друга не могут, ежели свет не мил в разлуке, то не стоит ли им рискнуть и связать себя узами брака, не имея на то благословения старших, а после кинуться к ним в ноги, покаяться и, уже будучи супругами, оное благословение получить.       Была выбрана небольшая церковь в одной отдаленной деревушке, оговорен обряд со священником, найдены свидетели…       Третьего дня лошади, запряженные в сани, будут ждать Николая у дальней калитки сада, дабы доставить в церковь.       Все было решено заранее, все было обдумано и вот сегодня омега, наконец-то, ответил поручику своим согласием на венчание без предварительного благословения.       Николай долго колебался. Множество планов побега было оговорено и отвергнуто, пока окончательный план не был утвержден.       Ночи оставшиеся до назначенного дня Николай почти не спал. Мечась в постели от кошмаров и тревог, он забывался тяжким сном лишь к утру. Природная бледность его стала почти абсолютной. Под глазами появились темные тени.       Накануне побега, Николенька много метался по комнате, несколько раз переодевался, садился за чтение, но быстро откладывал его в сторону и все более и более замыкался в себе.       Перед самым ужином, он все же собрался и неверной, дрожащей рукой, набросал короткое послание любимым родителям на случай, если не успеет вернуться до их пробуждения. Необходимость обманывать их подобным образом, омрачала робкую радость от предстоящей встречи с возлюбленным, так же как и их отсутствие на столь важном для него обряде.       В столовую он спустился вовремя, но за столом не смог толком проглотить ни кусочка и, сказавшись больным, поднялся к себе, перед этим долго и сердечно прощаясь с отцом и папенькой, желая им доброй ночи. Очутившись в своих покоях, Николай бросился на кровать и залился беззвучными слезами, вызванными расстроенными нервами.       Немного успокоившись, он присел, облокачиваясь на высокие подушки у изголовья и печальным, нечитаемым взглядом обвел комнату. Камин, кресла, мягкий ковер, изящное бюро… все здесь было родным и знакомым до мелочей.       В скором времени он должен был навсегда покинуть родительский дом, свою комнату, свою прежнюю жизнь. Примут ли его обратно родители, благословят ли их супружество, он еще не знал, а потому готовил себя к худшему. Рано или поздно ему бы пришлось покинуть эти места и следовать за мужем. В данном случае утешало то, что супруга себе он выбрал сам. Но как бы не успокаивал и не утешал себя, Николай, сердце в груди билось часто и тревожно.       А за окном, с каждым часом все сильнее и сильнее, поднималась метель. Выл ветер, закрытые ставни тряслись на ветру… Все, даже сама природа, казалось угрозой.       Постепенно голоса и шаги в доме затихли. Обитатели его уснули. Кутаясь в теплый, подбитый мехом, зимний плащ, Николай крадучись покинул комнату. Следом за ним Потап, несший в руках небольшую дорожную сумку воспитанника. Через черную лестницу вышли они в ночной сад, метель ярилась, не утихая, бросаясь им в ноги и вырывая полы одежды. Насилу добравшись до дальней калитки, оба обессиленно упали на сиденья саней. Лошади, прядали ушами и переступали на ветру так, что кучер едва сдерживал их. Увидев, что седоки устроились поудобнее, он хлестнул лошадей и те понеслись, быстро исчезнув в сплошной стене снега…       Поручик Руслан Шеин весь день был занят в разъездах. Наведался в церковь проверить приготовления. Сопроводил до нее своих друзей, согласившихся стать свидетелями венчания, и вернулся к себе готовиться к обряду. Когда стало смеркаться, отправил верного слугу с санями за омегой, а сам, верхом направился в церковь, куда менее чем через два часа, должен был прибыть его Николенька. Однако стоило ему выехать за пределы поместья, как поднялся такой ветер, что земля и небо смешались меж собой. Снежные хлопья летели в лицо, залепляли глаза, сыпались за воротник. Лошадь волновалась, дергала из стороны с сторону, ступала с опаской и наугад. Пару раз поручик оказывался в сугробе, пару раз вытаскивал лошадь из припорошенных снегом ям. Через час хаотичного блуждания в этой мутной стихии, он понял, что окончательно заблудился и уже давно потерял необходимое ему направление. Тщетно он пытался разглядеть дорогу, та исчезла, как будто ее и не было. Он то скакал, то шел шагом, то вел лошадь в поводу, но никак не мог разглядеть густой рощи, за которой пряталась старая деревянная церквушка. Он ехал и ехал, а деревушка все не показывалась. Стараясь не поддаваться панике и не тревожить еще больше лошадь, он непрестанно оглядывался и вглядывался в метель, стараясь что-либо разглядеть. Вскоре ему показалось, что справа что-то темнеет и направился туда. Под прикрытием деревьев, снег не так беспокоил его. Огибая рощу, поручик все ждал, что она вот-вот закончится, но полоса леса все тянулась и тянулась. Вскоре он наткнулся на мелькнувшую меж деревьев дорогу и свернул на нее. Лошадь все шла и шла, а дорога никуда не приводила. Руслан с ужасом понял, что это не нужная ему роща, а совсем незнакомый лес. Отчаяние овладело им. Где-то за пеленой снега его ждал Николенька, до которого он теперь незнамо когда доберется и доберется ли вовсе… Лошадь, послушная руке хозяина, еще пыталась скакать, но вскоре стала приставать и, через какое-то время, и вовсе пошла шагом. Наконец деревья стали редеть и поручик выехал из лесу. Дорога неясно вилась сквозь чуть стихнувшую метель и Шеин решил так и ехать по ней. Время давно перевалило за полночь. Несчастный Руслан, едва сдерживался, чтобы не заорать, не разрыдаться от постигшей его беды. Понуро склонив голову на грудь, он не заметил утихнувшую стихию и начавшее светлеть на востоке небо.       Погода стихла. Низкие тучи медленно отступали. Оглядевшись, поручик увидел стоявшую вдалеке деревушку, состоящую всего из нескольких дворов. Припустив лошадь, он поскакал к ней.       Спешившись у первого из домов, Руслан подбежал к окну и стал стучаться. Через несколько, показавшихся ему бесконечностью минут, тяжелый ставень дрогнул и приоткрылся. — Чего надобно? — низкий, глухой ото сна голос раздался из глубины. — Далеко ли отсюда до Архарово? — вскричал Руслан, уже не надеявшийся на ответ. — Архарово-то? — переспросил голос. — Да, да! Далеко ли? — взмолился поручик. — Недалече, верст пятнадцать, ежели напрямки, — с легким стуком ставня закрылась, сохраняя тепло в доме.       Услышав ответ, Руслан взвыл и схватился за голову. Сердце глухо стучало в груди, перемежаясь с болью. Он опоздал, он слишком заплутал в метели… Что мог подумать о нем Николай, что думал теперь и сможет ли дождаться его… Вряд ли.       Словно приговоренный к смерти стоял он в незнакомой деревушке, у покосившейся избы и уже не сдерживал бегущих по щекам слез.       Недавний собеседник его, закутанный в тулуп, появился на крыльце. — Скорехонько Вам туда надобно, барин? — спросил мужик. Не найдя в себе сил на ответ, Руслан лишь кивнул. — Могу я взять Вашу лошадь до Архарово? Моя совсем выбилась из сил… — спросил он спустя пару минут. — Да откуда у нас лошади, — отмахнулся тот. — Я те сына свово дам, он дорогу покажет, - мужик скрылся в доме, но вскоре вышел вновь. - Одевается. — Который сейчас час? — пробормотал поручик, но крестьянин его расслышал. — Рассвет…       Парень, спустившийся с крыльца, кивнул отцу, махнул Шеину и побрел вперед, указывая дорогу.       До Архарово Шеин со своим сопровождающим добрались уже далеко засветло. Брехали собаки за воротами, слышались голоса…       Церковь была заперта.       Руслан заплатил парню, поблагодарил его за помощь и прошел к дому священника. Ни друзей его, ни саней, ни Николеньки… Никого из них уже давно не было в Архарово.       Зато какое известие ожидало поручика!       То краснея, то бледнея, Руслан выслушал рассказ священника и, ни слова не сказав, покинул деревушку, неистово погоняя бедную свою, измученную лошадь.       Более его в тех краях не видели.       Что же происходило в это утро у Стрешневых?       А ничего.       Проснувшись в привычный час, старшие спустились вниз на завтрак и Петр Гаврилович отправил служку узнать у Николеньки, как его здоровье и как он почивать изволил. Мальчишка вернулся скоро, объявляя, что барин почивал дурно, но сейчас ему легче и вскоре он спустится. Так и случилось. Не успел служка выйти из столовой, как туда вошел Николай и поспешил ласково поздороваться с батюшками. Лишь темные круги под глазами да чрезмерная бледность лица его выдавали бессонную ночь и недомогание.       День прошел спокойно, но к вечеру у Николая начался жар. Было послано за лекарем в уезд и, по приезде, тот нашел больного в бреду. Две недели метался юноша между жизнью и смертью. Две недели бредил именем любимого на устах.       Никто в доме о побеге не знал.       Письма были безжалостно сожжены в огне камина.       Друзья поручика, священник и кучер были люди не болтливые и тайну случившегося блюли до последних дней своих. Николай о произошедшем не поминал, а Потап всегда выступал на стороне воспитанника.       Вдоволь наслушавшись горячечных стонов и причитаний сына, Стрешневы решили, что сын их болен от несчастной любви и это их несговорчивость, их несогласие с его выбором загоняют дитятко в гроб.       Посоветовавшись с супругом, неоднократно обсудив все, Матвей Николаевич написал поручику письмо, в котором указал, что не возражает против венчания своего младшего сына с ним, и готов в любой день, с радостью, принять его в своем доме. Каково же было его удивление, когда на столь любезное приглашение он получил безумный и ничего не поясняющий ответ. Шеин писал, что ноги его не будет в их доме, просил забыть их даже несчастное имя его, как и он забыл отныне их имена. Дороги их разошлись навсегда и венчаться ему разве что со смертью одной.       Долго не решались Стрешневы рассказать сыну о полученном ответе, а когда все же решились, то получили в ответ, что не стоило так утруждать себя, что все эти чувства у него давно прошли и вылезли наружу только лишь из-за болезни и других оснований под собой не имеют. Тему сию в семье более не затрагивали, а вскоре и вовсе забыли.       Спустя полгода другая беда настигла семейство Стрешневых. Скоропостижно скончался Матвей Николаевич. Супруг его, Петр Гаврилович, будучи безутешным, оставил дом старшему сыну и переехал в дальнее поместье. Не желая бросать папеньку и искренне разделяя его горесть, Николенька последовал вслед за ним.       Шли месяцы. Шли годы. Сменялись сезоны, а жизнь в далеком поместье не менялась.       Альфы из соседних поместий кружили вокруг молодого, красивого и богатого омеги с самого его появления, но несмотря на все свои знаки внимания, не получили ни малейшей надежды на успех. Петр Гаврилович иногда уговаривал сына выбрать себе друга и спутника, но Николенька лишь отрицательно качал на то головой и отмалчивался.       Началась и закончилась война с французами, благополучно миновав русскую глубинку.       По-прежнему вились вокруг Николеньки женихи, по-прежнему он отвечал им равнодушием и безразличием. Лишь однажды он выказал большую бледность, чем всегда, заметив в списках убитых имя поручика Шеина.       Все бы так и продолжалось, если бы на их пороге не возник статный офицер, направляющийся в свое поместье, соседствующее с ними.       Визит вежливости и ничего более, но за ним последовал еще один, и еще, и еще…       Князь Андрей Видов выгодно отличался от остальных претендентов на руку и сердце Николая Стрешнева уже тем, что этим самым претендентом не был.       Будучи частым гостем, он развлекал соседей доброю беседою, замечательными историями, непринужденными прогулками и интересными подарками. Будь-то книги, нотные листы или миниатюры, они всегда были кстати и всегда принимались с радушием, впрочем, как и сам даритель.       Не делая никаких попыток ухаживания, не делая никаких пылких признаний, князь Андрей тем временем так вел себя и смотрел на Николая, что Петр Гаврилович давно ответил для себя на вопрос: если это не любовь, так что же?..       По соседям ходили разные слухи о князе, в большинстве своем только положительные, что, мол, был он в свое время знатным повесой, да изменился давно, что о землях и людях своих печется справно и что неоднократно отмечен императором за заслуги перед отчизной.       Все более и более времени проводили вместе молодые люди. Чуть большая разница в возрасте, чем с другими женихами, не отталкивала Николая, а, наоборот, привлекала. Князь во всем был ему интересен и лишь некая мысль останавливала его от более ярких проявлений чувств своих. Андрей же, видя в глазах омеги отражение тех же чувств, что терзали его самого, давно готовил, но все никак не решался на столь необходимое им обоим объяснение.       Положившись на волю случая, он ждал подходящего момента, чтобы переговорить с Николаем, продолжая с завидным постоянством наносить визиты дорогим его сердцу соседям.       В округе говорили о свадьбе между ними, как о деле решенном и Петр Гаврилович решился на неслыханное. Решился оставить пару наедине для давно назревшего объяснения.       Как только Видов с очередным визитом появился в гостиной и, застав там одного Петра Гавриловича, осведомился о Николае, то был сразу же отправлен в малую гостиную. — Ступайте, князь, ступайте к нему, а я вас буду здесь ожидать.       Как только князь вышел из гостиной, старший омега заметался по комнате, с волнением поглядывая на часы. Если его предположения верны, то сегодня все и разрешиться. С божьей помощью…       Андрей нашел Николая сидящим в кресле с книгою в руках. Молодой человек настолько был увлечен произведением, что даже не заметил, что уже не один. Сюртук его висел на спинке соседнего кресла. Широкие рукава сорочки мягкими складками обволакивали изящество рук, тонкость запястий. Высокий, повязанный по последней моде галстук, подчеркивал четкую линию подбородка. Губы изогнуты в едва различимой улыбке. Густые, пушистые ресницы чуть прикрывают взгляд.       Узнав подаренную им самим книгу, князь улыбнулся, чувствуя горький укол, полоснувший по сердцу. Он так хотел видеть эти глаза, обращенные к нему с любовью и счастьем во взгляде. Он так хотел касаться этих губ нежными и страстными поцелуями… Касаться ласковым прикосновением этой бледной матовой кожи… Сжимать, стискивать Николя в своих объятиях… Носить его на руках… Так хотел… Хотел того, что невозможно.       И от того, что порой он замечал в глазах омеги всполохи того же огня, что сжигал и его самого, становилось только горше. — Николя… — стоило ему произнести лишь имя, как молодой человек вздрогнул от неожиданности и выронил книгу. — Прошу прощения, я не хотел напугать Вас. Мне следовало постучать… — Ну что Вы, князь, не стоит извиняться! Я всего лишь зачитался и забыл обо всем на свете, - Николай легко вскочил на ноги, поднял с пола упавшую книгу и, положив ее на высокий столик, стоящий между двумя креслами, повернулся к Андрею. — Я рад Вам!       Воцарившаяся на мгновение напряженная тишина, была разорвана князем, шагнувшим к Николаю и взявшего его за руки. Поцеловав по очереди оба запястья, почувствовав, как дрогнули пальцы в нежном плену, Андрей встретился взглядом с омегой. — Николя, я люблю Вас! Я люблю Вас страстно, безмерно ... - молодой человек вспыхнул, сделал попытку отстраниться, но так и не смог шагнуть назад. — Я поступил неосторожно, опрометчиво… Позволил себе предаться обычаю видеть и слышать Вас ежедневно… Теперь уже поздно что-то менять. Воспоминания о Вас, мой милый, Ваш образ навсегда останутся моими отрадой и мукой. Я не хочу этого, но ничего не остается, как открыть Вам страшную тайну мою и положить между нами неодолимую преграду… — Она всегда существовала, — прервал князя Николай. — Я никогда не смог бы стать Вашим супругом. — Да, я знаю, мой ангел! — ответил Андрей тихо. — Знаю, что Вы некогда любили и любили глубоко, но смерть его и годы, прошедшие… Добрый, милый мой, светлый человечек! Николя! Не лишайте меня мечты думать, что Вы могли бы ответить согласием! Я знаю, я эгоистичен, что хочу этого, но одна только мысль, что Вы могли бы составить мое счастье… Молчите, ради бога, молчите!       Замолчав, выпустив из своих рук ладони Николая, князь горько покачал головой. — Глупец!.. Я лишь терзаю себя и Вас! Стоит ли продлевать агонию…       С трудом, с неимоверным усилием отвернувшись от взволнованного молодого человека, Андрей подошел к окну и окунулся взглядом в бушующее за стеклом снежное крошево. — Более всего на свете я хотел бы назвать Вас своим, — замолчав на мгновение, тяжело вздохнув, князь все же обернулся к Николаю. — Всей душой, всем сердцем, всем естеством своим я желаю, жажду обладать Вами, быть рядом с Вами и прожить всю жизнь, оберегая и заботясь о Вас, но я не могу…       Последние слова практически стоном сорвались с его побледневших губ. Глаза же его с неизбывной тоскою следили за малейшими изменениями в выражении лица омеги. — Почему? — тихий вопрос-вздох все же сорвался с желанных губ. — Я не могу дать Вам защиту своего имени и то, что принадлежит Вам по праву, — закрыв на мгновение глаза, Андрей встретился взглядом с Николаем. — Я не свободен. У меня уже есть супруг.       Отшатнувшись, побледневший Николай резко развернулся и бросился к двери, но у самого выхода остановился и замер, схватившись рукой за дверной проем. — То видно наказание мое… — едва слышно прошептал он и уже громче добавил: — Видит Бог, не мне Вас осуждать и предъявлять обиды, но могу я просить Вас о малости? Почему Вы не сказали обо всем ранее? Почему молчали, скрывали Ваше положение? — Я искал… — Но что? — Прошу Вас, Николя, присядьте и выслушайте меня. Всего себя я отдаю на ваш суд. Выслушайте меня! Прошу!       Неверной рукой нащупав подлокотник небольшого двухместного диванчика, стоящего у стены, Николай неловко, скованно опустился на обитое гобеленом сиденье. Князь, не теряя ни минуты, опустился перед ним на колени, обхватив горячими сильными ладонями подрагивающие, холодные пальцы. И, словно желая не только удержать, пытающиеся ускользнуть тонкие кисти, но и навсегда слиться с ними в единое целое, прижался лбом к их переплетенным рукам. И Николай замер. С любовью и болью глядя на поникшую голову, на рассыпавшиеся по плечам темные волны волос. Коснуться бы в последний раз этих прядей, скользнуть пальцами в это соболиное роскошество, но ладони князя легко удерживали в жарком плену его руки. — Несколько лет назад я возвращался к себе в поместье после долгого отсутствия. Желание скорейшего завершения пути гнало и гнало меня вперед, несмотря на непогоду и холод. Делая короткие остановки на постоялых дворах лишь только для того, чтобы чуть отогреться и накормить коней, я все быстрее и дальше подгонял своего денщика. Дни и ночи сливались в одну серую массу, отданную во власть снежной стихии. Порой я был не слишком трезв, порой не в меру осознавал на каком свете нахожусь, но вот в один из дней, когда до родных краев оставалось всего пара дней пути, мы заблудились в буране. Замерзая, едва укрываясь под шкурами и согреваясь из одной фляги на двоих, мы неожиданно набрели на какую-то деревеньку. Вокруг было темно и лишь у церкви тускло мерцал одинокий фонарь. Направив туда коней, мы были встречены суетливым слугой, который проводил нас внутрь. От внезапного тепла алкоголь в крови заиграл с новой силой. Едва переставляя ногами, я пошел вслед за влекущей меня рукой. Невнятное бурчание, странное хождение кругами, венец над головой… И лишь услышав «Венчаю вас перед Богом и людьми», я понял, что случилось... Что я сотворил... Но еще хуже стало позже, когда тонкая, стройная фигура рядом со мной обрела очертания и обернулась ко мне. Ничего не помню, ни лица, ни имени, звучавшего при венчании, но я никогда не забуду двух слов, сорвавшихся с его губ. «Не он!» Два коротких слова. И две разрушенных жизни. Омега упал в обморок, вокруг засуетились люди, а я трусливо сбежал. Выбежал из церкви, упал в свои сани и приказал гнать, что есть силы. Вот и вся история моего супружества. Лишь Вам я открыл её. Лишь Вы можете судить меня, но знайте, что никто и никогда не осудит меня более, чем я сам. — Боже мой! Боже мой! — с волнением прошептал Николай. — И вы не знаете, что стало с Вашим супругом? — Не знаю. Все эти годы я один за другим объезжал все храмы и церкви между столицей и моим имением, но никто ничего не помнит и не знает о подобном. Нет никаких записей в приходских книгах… Я разрушил свою жизнь, ибо не могу связать ее с единственно любимым мне человеком. И еще более я казню себя за разрушенную жизнь ни в чем не повинного омеги, венчанного со мной, вместо возлюбленного. Все эти годы я искал его. Нет у меня большего желания, кроме как упасть к его ногам и молить о прощении… Молить о прощении его и Вас…       Князь замолчал. Его руки уже не удерживали хрупкие ладони. Обхватив, обвив руками стройные бедра омеги, Андрей уткнулся лицом в его колени, оставляя на светлых бриджах последнего следы своих слез.       Высказав, излив свою боль, он еще некоторое время выжидал, ожидая гневной отповеди Николая, но, так и не дождавшись ее, поднял лицо, чтобы встретиться с ним взглядом.       Омега сидел зажав рот двумя руками и из-под его зажмуренных век струились слезы. — Николя, любовь моя, простите меня! — воскликнул князь. Терзаемый виной, он легко коснулся влажной щеки, упавшего на лоб локона, сжатых до побелевших костяшек пальцев. - Николя!       Отозвавшись на невесомую ласку, на сквозившую в каждом слове тревогу, Николай открыл глаза и в тот же миг утонул в неприкрытом океане любви, переполнявшей взгляд князя. — Боже!.. Так это были Вы! И Вы не узнаете меня?! — смертельно бледный Николай всматривался в лицо князя, отмечая, как с каждой секундой на нем все более и более явственно проступает понимание… и восторг.       Не сдерживая более своих чувств, князь Андрей вскочил на ноги и, схватив Николая, крепко прижал его к своей груди. — Любовь моя! Судьба моя! Суженый мой!..       На дворе стояла зима 18.. года.       Снежные вихри кружились в сумасшедшем вальсе, что с порывами и завываниями играла в поле метель.