В надежде

Мне нравилось смотреть на него. На его бледную, почти прозрачную кожу, на лениво бьющуюся жилку на шее - крошечная речушка жизни в его сонном, усталом теле. На его разметавшиеся по подушке длинные светлые волосы, кое-где слипшиеся от запекшейся крови, на старый шрамик на лбу и на новый, едва заживший - длинная изломанная полоска, протянувшаяся от виска вниз, к уху. Единственное свидетельство того события, не считая бурых синяков на левом плече. Но синяки сойдут, а шрам так и останется узкой розовато-красной лентой, соединяющей его с приметной вехой его жизни. Очевидцы говорили, что его сбил водитель, не справившийся с управлением из-за гололеда, он выехал прямо на пешеходный переход. Людей было немного - то ли так получилось, то ли в то время и в том месте скопления народа не бывает... Был он. Его отбросило всего на метр - машина уже тормозила перед переходом - но отбросило его на столб. Он ударился затылком и больше не очнулся, его так и доставили в больницу - уже без сознания, с распухающей гематомой, синяками на руках и кровоточащей губой. Водителем был парень лет двадцати пяти, интеллигентный тип в очках и дешевом костюме. У него тряслись руки и губы, когда его привезли в больницу в той же машине скорой помощи - он рассек себе кожу на лбу, ударившись о руль. Его не стали обвинять. Мне еще нравилось сжимать его ладонь, лежащую поверх тонкого больничного покрывала. Эту роскошь - ощущение его кожи, его тепла - в жизни я могла позволить лишь изредка, а для него они ничего не значили. Правда, сейчас его руки не такие теплые, но это ничего, зато... Зато у него особый запах. Может, мне казалось, но я всегда могла отличить его от других людей по запаху, когда сидела в коридоре, а он только поднимался по лестнице. Он пах ехидством, улыбкой и своим одеколоном. Его родители приходили каждый день, но надолго не задерживались - не больше часа. Один раз они привели его сестру - чудесное существо было именно таким, каким я его представляла. Она уходить не хотела. Девочка свернулась клубком на его кровати и обняла его за плечо. "Не уйду, пока не проснется!" - вот что она сказала. Конечно, родители ее забрали и больше не приводили. Меня они не видели, но дежурная исправно сообщала, что называющаяся знакомой их сына уже восьмой день примерно с десяти утра и до шести-семи вечера сидит у его кровати. Мне везло - они не препятствовали, за что дежурную можно только поблагодарить. Мне даже позволили изредка протирать его лицо влажной тряпочкой, пропитанной каким-то составом, из-за чего ссадина под его губой быстро подсохла, не успев воспалиться. На самом деле он даже ничего не сломал, только заработал сотрясение и теперь лежал без сознания. Уже вторую неделю... Самым сложным было заставить себя поверить в лучшее - что он очнется, и все будет хорошо. Он ведь даже не выглядел больным! Просто спящий парень. Только неулыбчивый и в грубоватом узоре сходящих синяков. И еще со сбитыми костяшками на руках. Один эпизод едва не лишил меня надежды - только меня, его родных тогда не было. Каждое утро, примерно в одиннадцать утра к нему заходил дежурный доктор: проверял показания этого жуткого монитора, поправлял иглу неведомо зачем поставленной ему капельницы, искоса посматривал на меня - в это время я обычно сидела на невысокой чуть ободранной кушетке у стены и так же косилась на врача и его работу. Это было вроде игры - отвернись прежде, чем другой посмотрит на тебя. Только обстоятельства игры мне не нравились - надсадное пищание монитора не располагает к развлечениям. Как только врач закрывал за собой дверь, я в два шага пересекала комнату и садилась на краешек его постели, привычно сжимала его запястье, гладила большим пальцем тыльную сторону его ладони. Но в то утро врач то ли был настроен скептически, то ли и правда не знал, что делать... Поправив прищепку пульсоксиметра на его большом пальце, доктор посмотрел на монитор и, устало выдохнув, слегка махнул рукой - этакий жест вынужденного пренебрежения. Сказать вам, чего мне это стоило? Всего лишь.... Веры. Да, веры. Я молилась. Я молилась всем богам, каких помнила, я просила у всех них только одного - чтобы он очнулся и снова жил своей обычной жизнью. Они не могли не откликнуться. Еще приходили наши общие друзья. Они были в курсе моей им одержимости - и поэтому не задавали вопросов, только молча чуть виновато улыбались и крепко обнимали, пытаясь передать хоть толику сил и веры. Мне оставалось только улыбаться в ответ и со всех сил сдерживать слезы, которые моя дурная натура выдавливала на каждое проявление жалости ко мне. Ненавижу это - плакать. Приходила та, которой был одержим он. Он был бы рад, если бы знал, но она попросила не говорить, если очнется - она не хотела давать ему лишнюю надежду и не слишком заботилась о его чувствах. И еще это ее "если"... Она даже в него не верила. Так проходили все дни - родители, друзья, тишина, больничный запах, влажная тряпочка на его лбу, его тонкие пальцы в моей ладони, мягкие волосы на серовато-белой подушке, надежда и безысходность. А потом он очнулся. На девятый день. Просто глубоко вдохнул - я это почувствовала - и открыл глаза. Они меня всегда поражали - яркие, живые, блестящие, объемные. Такие глаза далеко не у всех людей, я знаю только двух, и он - один из них. Он посмотрел в потолок, и его губы медленно и неуверенно улыбнулись, растягивая высохший рубец от ссадины внизу. Я не успела даже отпустить его пальцы, у меня будто все остановилось внутри - и биение сердца, и ток крови, и все мысли - и с напряжением следило, как возвращается к жизни тот человек, которого я ценила больше всех остальных вместе взятых и себя, конечно. Жаль, что я не отпустила его руки - пальцы в моей ладони чуть дернулись, он медленно - безумно медленно - опустил взгляд, и я увидела, как гаснет блеск его глаз - одна за другой искорки его радости и надежды закрывала пелена раздражения и холодного отчуждения. А потом он с видимым трудом разлепил ссохшиеся губы и сказал своим обычным, может, чуть хрипловатым от долгого молчания голосом всего одну фразу, по которой я поняла, что не изменилось ровным счетом ничего. Он просто чуть лениво протянул: - А. Это ты...